Статьи и речи

Кто‑то может возразить: такова специфика моей работы, моего служения. Но к такому пониманию отношений с инвалидами, «аутсайдерами», как иногда говорят, может прийти каждый, и очень разными путями. В последние годы мы получили возможность смотреть зарубежные фильмы почти сразу после их выхода на экран. И вспомните, что тема, на которую мы говорим, — один из лейтмотивов американского кинематографа 80 — 90–х годов. Лучшие актеры сыграли роли слепых, безногих, парализованных, умственно отсталых, психически больных. И вот что замечательно: в любом из этих фильмов инвалид — как раз тот, кто помогает. Эти фильмы не призыв: «Помогите убогому!», а рассказ о том, насколько нуждаемся в помощи мы — здоровые физически, но искалеченные нравственно и духовно. И финал каждого из фильмов показывает нам чудо исцеления того, кто призван на помощь.

Мы ходим по улицам и на каждом шагу встречаем просящих подаяние. Это те же инвалиды, или старушки, или семьи беженцев. Их очень много, быть может, именно потому, что в советские времена их приравнивали к преступникам и даже объявляли вообще несуществующими, говорили, что нищенство у нас искоренено как социальная язва «проклятого прошлого». А теперь эта язва у нас перед глазами. Что нам делать?

Делиться. Хотя бы из сознания: то, что случилось с ними, может случиться с каждым из нас. Другое дело — что людям, выходящим на улицу просить милостыню, тоже необходимо подумать: а что они могут дать нам? Ведь и у них тоже есть такая возможность — что‑то дать нам взамен скромного нашего подаяния!

Как‑то в метро я встретил старушку, которую нельзя было заподозрить в «профессиональном нищенстве», — она пришла сюда, потому что больше идти было некуда. Но она не стояла просто так с протянутой рукой — она продавала маленькие салфетки, которыми можно хватать горячую сковородку или кастрюльку. Они были сшиты из каких‑то старых тряпочек и украшены аппликациями в виде кленовых листьев, и просила она за них какие‑то копейки. Люди останавливались и покупали у нее эти салфеточки, причем многие — за большие деньги. Каждый момент, когда человек подходил к ней купить эту вещицу, был моментом встречи — о которой она, быть может, забудет, но для того, кто купил, встреча будет очень долго продолжаться: ведь такая вещь всегда в ходу.

Для меня та мимолетная встреча стала настоящим чудом. Оказалось, что очень старый, очень больной и очень бедный человек может помочь многим–многим людям, и мне в их числе, притом что я даже не знаю ее имени и вообще с нею больше не встречусь…

Мы устраиваем Олимпийские игры инвалидов, строим для них санатории, помогаем поехать компанией на отдых. Мы ко всему этому относимся как к свидетельству нашей цивилизованности, гуманизма. Но ведь это страшно — когда хромые общаются лишь с хромыми, а глухонемые — с глухонемыми. Меня смущает сама идея санатория для инвалидов или Общества слепых. Потому что здесь человек замыкается в кругу людей, страдающих тем же недугом.

Общество должно созидаться на паритетных началах: 50 процентов зрячих — 50 незрячих, 50 процентов людей в инвалидных колясках — 50 процентов людей, у которых этих проблем нет, но есть другие, и не менее серьезные. Общество, в котором все мы жили еще недавно, провозглашало себя здоровым — и сколько замечательных, одаренных личностей было оттеснено на обочину, спрятано с глаз подальше!..

В мире нет здоровых и инвалидов — мы все, сколько нас ни есть на земле, в чем‑то здоровые и в чем‑то инвалиды. Один слеп, а другой страдает неразличением добра и зла. Мы все одновременно и опекающие и опекаемые. Никто не знает, кто он в данную минуту — врач или больной.

Только когда мы перестанем делить мир на врачей и пациентов, что‑то начнет у нас получаться.

Прочла ли Россия Солженицына?

Впервые опубликовано в газете"Русская мысль"N 4249 от 10.12.1998

В последние годы неоднократно писали и говорили о том, что сама тема, которой посвятил себя Солженицын, ушла в прошлое, а поэтому и его тексты читателем сегодняшнего дня не воспринимаются.

"Разумеется, в свое время он сделал очень много, но теперь. Его эпоха ушла в прошлое. Его творчество связано с тем периодом истории, о котором вспоминать все время просто нельзя, ибо это приводит лишь к тому, что общество поляризуемся, а задача заключается в том, чтобы уйти от этой поляризации. Антикоммунизм сегодня неактуален. Все от него давно устали" — и т. д.

На самом деле все не так. В"Архипелаге"Солженицын говорит не только о том времени, что ограничивается 1918–1956 гг., но прежде всего о внутреннем мире человека на Руси, не только об истории, но о реакции живого человека на историю.

Его книга — не хроника, но действительно"опыт художественного исследования", в котором писатель анализирует не только исторические события, но наше место внутри этих событий.

ГУЛАГ, быть может, и на самом деле ушел в прошлое как исторический факт, но он существует в сознании многих из нас как идеал, как мечта, как ориентир. Не случайно же Государственная Дума приняла (посвятив этому два заседания в течение одной недели) решение восстановить памятник"железному Феликсу", стоявший на площади перед КГБ.

Дзержинский был снят с пьедестала сразу после августовского путча — казалось, навсегда. Но на прошлой неделе коммунисты голосовали за его восстановление, а представители остальных фракций в большинстве своем предпочли просто не участвовать в голосовании. Поэтому голосов против этого постановления подано было до смешного мало.

В тот же день"Новые Известия"опубликовали интервью Олега Миронова, в прошлом депутата–коммуниста, не так давно выступавшего в Конституционном суде, когда там рассматривался вопрос о запрете КПСС, в качестве защитника компартии, а ныне являющегося уполномоченным по правам человека Российской Федерации (на этом посту он сменил Сергея Ковалева). Миронов заявил, что"нельзя говорить, что 30–е годы в нашей стране были годами средневековья, инквизиции. Плюсов было достаточно". С его точки зрения, это была эпоха"колоссального позитива".

Сразу вслед за этим председатель Государственной Думы Геннадий Селезнев потребовал восстановить в России каторжные работы."На каторге, — сказал он, — человек должен каждый день молить Бога, чтобы Тот послал ему смерть, на каторге надо, чтобы человек умирал от изнурительного труда в каменоломнях и лесных чащобах".

И все это в течение двух–трех дней. Именно тех дней, когда по всем каналам российского телевидения начали демонстрироваться фильмы о Солженицыне, посвященные его 80–летию. И после этого мы утверждаем, что эпоха ГУЛАГа ушла в прошлое? И антикоммунизм неактуален? И Солженицын пережил свою эпоху?

Трагедия нашей страны заключается в том, что в массе своей российский читатель не прочитал"Архипелаг"в 70–е годы, когда его читали по всему миру и, прочитав, тысячами уходили из компартий, отказывались от"левизны"и марксизма, открывали для себя Бога и на самом деле рождались заново.

Марксизм, к которому тянулись европейские интеллектуалы, в том числе и верующие, после появления"Архипелага"просто умер, а международное коммунистическое движение и все, что было связано с попытками построить"социализм с человеческим лицом", потерпело полный крах. Социализм — это всегда террор. К такому выводу не может не прийти тот, кто прочитал Солженицына.

Люди начали понимать это повсюду, но не в России. В какой‑то мере это связано с тем, что"Архипелаг"был издан у нас уже после того, как из газет, исследований, кинофильмов, записок и вообще из самой разной литературы стали известны факты истории советского времени, причем не в том устном изложении 227 очевидцев, на свидетельства которых опирался Солженицын, а по документам.

Современного человека занимает факт как таковой, а не его осмысление."Об этом я уже читал, эти факты я уже знаю", — сказал российский читатель, увидевший в книге Александра Исаевича хронику и не понявший, что перед ним"опыт художественного исследования".

Сегодня коммунисты не стесняются угрожать нам каторгой,"колоссальным позитивом"30–х годов и репрессиями, которые они обрушат на классовых врагов, когда снова придут к власти. Их уже начали бояться. Но возможным стало это не в последнюю очередь в силу того, что"Архипелаг"так и не был прочитан в России.

Солженицын называет наших дедов, репрессированных, умиравших на лесоповалах и расстрелянных, кроликами. Это кажется несправедливым и жестоким, но, увы, это было действительно так. И относится не только к ним, но и к нам. Мы тоже рискуем в любой момент превратиться в кроликов.

Он рассказывает об арестованном вместе с матерью в 1937 году мальчике лет восьми, которому удалось спрятаться прямо на вокзале, где он"нырнул под красную ткань, обматывающую высокую разножку под бюстом Сталина". Там этот малыш просидел, пока опасность не миновала, потом пытался спрятаться у соседей, знакомых, у друзей его папы и мамы."И не только никто не принял этого мальчика в семью, но и ночевать не оставили! И он сдался в детдом".