Страница 80 из 177
При этом человек, принявший религиозность не как норму, заимствованную извне, но переживший личное религиозное озарение всегда поймет, что его абсолютная истина не эксклюзивна, поскольку другой вполне может это же озарение пережить совсем по–другому. “Такая вера в Бога, — говорит Э. Фромм в книге “Иметь или быть?” (здесь и далее Фромм цитируется по: Фромм Э. Величие и ограниченность теории Фрейда. М.: АСТ, 2000, с.239 – 242) поддерживается у человека присущим ему внутренним ощущением божественных качеств в самом себе; это непрерывный процесс порождения самого себя – или, как выражается Майстер Экхарт, вечного рождения Христа внутри нас самих”.
Тем не менее, многие видят в своей вере, используя определение Фромма, “обладание неким ответом, не нуждающимся ни в каких рациональных доказательствах”. “Этот ответ состоит, — продолжает Фромм, — из созданных другими людьми формулировок, которые человек приемлет в силу того, что он этим “другим”… подчиняется”. Такого рода веру Фромм безжалостно характеризует как “своеобразный пропуск, позволяющий примкнуть к большой группе людей. Он освобождает человека от тяжелой необходимости самостоятельно мыслить и принимать решения”. Всякий, для кого его вера стала именно такого рода ответом, не только готов к религиозному конфликту, но, как правило, на него ориентирован. Такая вера, — как считает Фромм, — придает уверенность; она претендует на утверждение абсолютного неопровержимого знания, которое представляется правдоподобным, поскольку кажется непоколебимой сила тех, кто распространяет и защищает эту веру”. Такова “вера по принципу обладания”, которая вполне укладывается в знаменитую формулу beati possidentes (“Блаженны владеющие”).
Религиозные конфликты в большинстве своем провоцируют и начинают те, кто исповедуют свою веру по принципу beati possidentes. Разумеется, констатируя этот факт, мы не приближаемся к тому, чтобы предложить какую‑то методику, которая могла бы такие конфликты предотвращать или останавливать, а только констатируем причины, их порождающие.
Прекрасно осознавая, что задача описать, что такое религиозное чувство, словами почти невыполнима и, более того, ставит этого человека в положение людей из известной суфийской притчи, ощупывающих слона в темноте (тот, кто ощупывал его ногу, решил, что он похож на колонну, тот, кто оказался рядом с хоботом, подумал, что слон – это что‑то вроде трубы и т. д.), тем не менее настаиваю на том, что курс религиоведения должен обязательно включать эту тему, поскольку только она дает ответ на вопрос: а зачем религия?
Современный религиовед Н. Смарт предлагает, полностью исключив из определения религии понятие о проблеме бытия Божьего, которое, как подчеркивал Иоанн Павел II, характерно только для европейской культуры, следующие семь “измерений”, согласно которым можно анализировать такой феномен как религия:
1. Практико–ритуальное (богослужение общественное и частное и вся сумма ритуалов);
2. Эмпирико–эмоциональное (молитва, медитация, духовные упражнения и проч. – личная религиозность!);
3. Повествовательно–мифическое (священные тексты);
4. Доктринально–философское (для христианства – богословие);
5. Этико–правовое (10 заповедей, каноническое право и т. д.);
6. Социально–институциональное (община, церковные структуры, иерархия);
7. Материальное (храмы, иконы, предметы, предназначенные для совершения тех или иных ритуалов).
Семь измерений Н. Смарта представляются мне наиболее адекватной попыткой определить религию как феномен и одновременно обозначить пути ее описания и изучения. Думается, что семь измерений Смарта и есть тот “атлас автомобильных дорог”, которым с успехом может пользоваться сегодня религиовед, ограничивая рамки своих изысканий. Сегодня я посвятил львиную долю времени второму, эмпирико–эмоциональному измерению религии, но ваш курс только начинается, поэтому остальное, надо надеяться, ждет вас впереди.
Опубликовано: Христианос — XVII
"Христианский ответ на вызовы беды"
Я очень часто не делаю различия между верующими и неверующими людьми, если неверующий человек пришел к нам в храм. Мне дороги все.
Наши добровольцы — не только верующие люди. Наша задача не в том, чтобы понять, верующий перед нами человек или нет, а в том, чтобы понять — добрый это человек или нет, ответственный или нет. И главное, с чем он идет в больницу: чтобы подставить свое плечо или с тем, чтобы предлагать свои нелепые способы чудодейственного исцеления? Огромные силы уходят на то, чтобы не пустить в больницу разного рода сумасшедших, которые появляются то с гербалайфом, то с какими‑то своими изобретениями. Они говорят, что мы обязательно должны внедрять их препараты, и иногда приходится"летать"по коридору, их отлавливая. Что может сказать православная община докторам, детям и их родителям? Надо сказать, что если человек вырос в условиях несвободы, ему свойственно перекладывать свою личную ответственность на кого‑либо другого — на общество, закон, начальство, главного врача или на Бога. Отсюда в нашей стране есть тенденция переложить ответственность на Бога — за принятие или не принятие каких‑либо решений.
Христианство — это тайна моего сердца, это наша личная, живая вера. Евангелие — это не манифест и обращено оно не к миру, а к каждому из нас, в очень личном плане. Библия — это не географическая карта, а атлас автомобильных дорог. Библия — это личностная система взглядов. Христианство должно привнести в нашу холодную жизнь атмосферу любви.
Что касается этого извечного вопроса"За что?", то, конечно, его задают и родители и дети."За что я умираю?","За что умирает мой сын или дочь?"В Евангелие есть ответ на этот вопрос, но почему‑то многие связывают болезнь и смерть с грехом. Это не так. Иисуса спросили про слепорожденного:"Кто согрешил: он или родители его?"И Иисус ответил:"Ни он, ни его родители". Мы не знаем, от чего кто болен и почему мы умираем. Болезни, с которыми лежат дети в нашей больнице, столь страшны и столь ужасны, что мне не хочется верить, что это"Бог наказал". Бывает, что дети праведников умирают от тяжелейших болезней, а дети грешников прекрасно живут. Только наши личные отношения с Богом позволяют нам остановиться перед этой тайной.
Не бывает христианской медицины. Есть медицина честная и нечестная. А что касается вопроса, есть ли у христиан какой‑то ответ на вызов беды, то ответ здесь может быть только один:"быть рядом". Разделить с людьми, которые страдают, их трудности и проблемы. Заслуга христианина не в том, что он что‑то скажет умирающему человеку о жизни вечной, а в том, чтобы быть рядом. Бесполезны самые красивые проповеди, если я прочитаю ее и брошу умирающего человека дальше спокойно умирать. Время проповеди давно прошло. После проповеди Иисуса началось время свидетельств.
Среди"проклятых вопросов" - трансплантация. Вопрос морали в том, что человек, который ждет трансплантацию почки, ждет смерти другого человека, невольно ждет, чтобы кого‑то убили или задавили на автодороге. Здесь очень легко доказать, что трансплантация — это и христианский подвиг, и безбожное деяние. Я думаю, что это вопрос совести.
Второй вопрос: говорить ли больному о смертельном диагнозе? Елизавета Федоровна, великая княгиня, считала, что больному обязательно надо говорить о диагнозе. Но когда мы говорим больному или его родителям, что человек умирает, то мы тем самым берем на себя огромную ответственность. А всегда ли мы готовы подставить свое плечо? Или мы спокойно скажем о диагнозе и после этого тут же закончим рабочий день, сядем на автобус и уедем домой? Мы можем говорить о диагнозе, только если у нас есть на кого оставить больного, если мы можем находиться с ним 24 часа в сутки, если мы не отойдем от постели умирающего. В наших постсоветских условиях этот вопрос индивидуален: говоря о диагнозе, мы можем ввергнуть человека в состояние шока и спокойно его в этом шоке оставить в одиночестве.
Надо говорить правду, но с другой стороны нельзя лишать человека надежды. Наш советский человек такой, что когда он слышит что‑то неутешительное, он тут же оказывается в состоянии ступора. Он парализуется под взглядом беды.
И, наконец, эвтаназия. В том числе, это те самые вопросы выбора: кому дать иммуноглобулин или кого оставить на аппарате искусственного дыхания? Мы не можем считать, что медицина не может помочь этому больному. Медицина движется вперед, и с каждым днем все больше надежд на исцеление. Вспомните свои студенческие годы: что могла медицина тогда, что она может сегодня? С другой стороны, денег на лечение тяжело больного все равно нет. Я видел докторов после принятия тяжелых решений, они были с черными лицами, с проваленными глазами. Людям очень тяжело даются решения.