Стрельцов Артем

"Сегодня пытался отпроситься домой у нашего дежурного, в ответ он меня избил. Надо жить!"

"Не помню, что со мной было в последние дни. Опять эта музыка! На дворе, судя по всему, начало лета. Я начинаю потихоньку знакомиться со здешними обитателями. Милые люди, только немного странные. Как-нибудь подробнее о них напишу".

"После побоев несколько дней отходил, лежал на кровати и думал. Музыка почти не преследует".

"Они называют меня душевнобольным. Что ж, я действительно болен. Мои поступки вызывают у них смех, но чаще негодование".

"Плохие симптомы: начал кашлять кровью, ноги еле держат".

"За окном осенний дождь, я вспоминаю прошлую жизнь.

Господи, что мне делать?"

"Записываю очень редко, так как приходится прятать книжку от глаз дежурных, да и проверки бывают часто. Наш главврач в чем-то очень жесток, но глаза грустные. Видно, не очень у него сложилась жизнь".

"За окном снег. Ночь. Я вспоминаю детство. Милая бабуля... Жуткие головные боли. Допишу после".

"Самое скверное, что мы здесь не знаем, какой месяц на дворе. А может, это и ни к чему. Прошло около года, как я попал сюда. Начинаю привыкать, только всё тело болит. 0 душе и говорить нечего. Вспомнил стихи:

Сиянье. Душа человека

Как лебедь, поёт и грустит

И, крылья раскинув широко,

Над бурями тёмного века

В беззвездное небо летит".

Шкуратов захлопнул записную книжку, встал со стула и взволнованно заходил по комнате.

"Опять детство. Мы с бабулей иногда ходили в церковь, которая была недалеко от дома, но делали это почти тайно, и мне это нравилось, хоть я и не понимал тогда, от кого мы прячемся. Я очень любил во время службы сидеть на скамейке и качать ногами, и ни одна бабулька почему-то меня за это не ругала. В моей памяти мелькают фрагменты: вот я, маленький, ставлю свечку на подсвечник возле иконы Богородицы, а бабушка держит меня на руках и показывает, как надо правильно креститься. Вот я сижу на скамейке и вижу, как яркие блики от мозаичных окон бегают по полу. Я тихонько подхожу к этим бликам и вдруг вижу, что моя рука стала зеленой. Я долго на неё любуюсь, но раздаётся голос батюшки. Он молится о всех людях, а значит и о мне, и о бабуле. Я тоже прошу у Боженьки здоровья для бабушки, а то если она умрет, я останусь совсем один и мне будет грустно... Я снова обращаю внимание на свою руку. Вот чудо-то! Моя рука теперь красная. После службы подходим к батюшке Симеону - мне тогда казалось это имя странным и напоминало слово "осьминог", хотя батюшка на него совсем не был похож. Он благословляет меня и гладит по голове, он добрый. Бабуля почему-то плачет, я в недоумении смотрю на неё, она начинает улыбаться, потом берет меня на руки; и целует в нос. Боже мой, какие счастливые минуты!"

"Они называют меня шизофреником, каждодневно издеваясь надо мной. Может мне того и надо? Уже не чувствую боли. Жалко, что поговорить не с кем. Была бы рядом бабуля.

Как плохо, что я не помню ни одной, молитвы".

"Опять лето. Сегодня гулял во дворе и заметил, как весело чирикают воробьи и поют свои серенады неизвестные мне птички. Они радуются жизни, они это умеют. А я только тоскую. Прости мне. Господи!"

"Долго всматривался в лица окружающих меня людей. Бабушка часто говорила мне, что если внимательно присмотреться к человеку, то обязательно увидишь в нем лик Христа. А ещё помню из детства, как долго не мог я оторвать свой взгляд от иконы Серафима Саровского, это лицо и эти глаза поразили моё детское воображение. Сегодня вспомнил те слова, которые были начертаны на этой иконе: "Боже, милостив буди мне, грешному!"

"Недели три не мог писать, были вывихнуты пальцы. Сейчас легче. Помню, когда дежурный бил меня, в голове опять зазвенела эта ужасная музыка. Хорошо, что потерял сознание".

"Очень люблю ночь. Никто не мешает просить у Бога прощения".

Алексей Васильевич снова прервал чтение для того, чтобы достать из шкафа закупоренную бутылку коньяка. Вот уже 15 лет, как он не прикасался к спиртному, а бутылку эту держал специально для проверяющих. Он судорожно открыл её и одним разом выпил сразу пол-бутылки. Немного полегчало. Минут пять он сидел и о чем-то думал, затем подошел к телефону.

- Немедленно построить весь личный состав во дворе! - приказал он своему заместителю по воспитательной работе.

Сейчас же были прекращены все работы, сумасшедшие собрались на больничном дворе и построились, как их учили, ровными колоннами перед небольшой трибуной, которая была сделана специально для Алексея Васильевича. Через минуту появился и сам главврач в окружении нескольких помощников. Больные приутихли и не отрывали от него глаз. Шкуратов взобрался на трибуну. Он был в белом халате, с непокрытой головой, на груди его блестела медаль "За безупречную службу" 3 степени - такие медали дарили раньше всем офицерам по праздникам, но Алексей Васильевич безмерно гордился ею, каждый день начищал до блеска, ведь она была у него единственная за 25 лет службы. Он оглядел своим взором стройные ряды дураков и лицо его выразило недовольство.

- Здравствуйте, товарищи идиоты!- с обычной издёвкой обратился он к личному составу.

- Здравствовать желаем! - дружно и громко отвечали больные, как их учили.

Алексей Васильевич с ещё большим темпераментом продолжал:

- Вы, чокнутые! Я забочусь о вас, о вашем благе. Еще раз повторяю: я - с вами и за вас. Но дисциплина - прежде всего! Дисциплина! А вы что?! Вот! - Шкуратов достал из кармана записную книжку и поднял её над головой, показывая больным. Они забеспокоились и стали шуметь.

- Спокойно! Я покажу вам этого мерзавца. Он здесь, среди вас. Больной Альберт, выйти из строя на пять шагов!

Больные замолкли в недоумении, обернулись назад и расступились, пропуская того, чьё имя только что назвал главврач. Альберт вышел на середину двора и повернулся лицом к строю. Шкуратов спустился с трибуны и подошел к нему. Удивительно, но Алексей Васильевич, глядя на ужасающий вид Альберта, в глубине души пожалел его, но тем не менее решил довести дело до конца и виду не показывать:

- Это твоя книжка?! - спросил главврач у больного таким тоном, что казалось: ответь Альберт "нет", и Алексей Васильевич пришибет его кулаком на месте.

- Да, это моя книжка,- прозвучало в ответ. Шкуратову захотелось ещё немного покуражиться.

- Надо отвечать "так точно", а не "да"! - заорал он.

- Так точно, это моя записная книжка, - тихим голосом отвечал Альберт.

- Громче! - возмутился Алексей Васильевич, но понял, что громче у Альберта не получится, он был очень слаб. - Меня интересует только одно: ты раскаиваешься или нет?

Больной молчал и смотрел в землю.

- В глаза смотреть! - Шкуратов сам не понял, как это случилось, но он со всего размаху дал Альберту сильный подзатыльник. Больной упал, а Шкуратов продолжал воспитывать личный состав:

- Я отвечаю за всё, что происходит в этой больнице. Я не потерплю здесь шизофреников, которые нарушают дисциплину. Я должен наказывать нарушителей. Я прав или не прав? - обратился он ко всем больным. Они почему-то молчали.

- Наверное, правы,- раздался робкий голос.

- Что-о?! Да это бунт! Я отомщу вам! - стал угрожать Алексей Васильевич, размахивая руками. - Вы будете у меня голодать до тех пор, пока не попросите прощения и пока этот идиот, - он указал на Альберта, - не раскается в своем поступке. Всё! Р-разойдись! По рабочим местам!

Пожалуй, впервые в жизни Шкуратову было так противно от собственных слов и поступков. Он вернулся в комнату, допил оставшиеся пол-бутылки коньяка, присел на стул и взгляд его упал на недочитанную записную книжку Альберта. Он открыл её на последних страничках.

"Слява Богу! Бетховен, кажется, навсегда оставил, меня. Я вполне счастлив в этих серых стенах".

"Боже мой, как скверно я жил. А мне казалось, что всё идет благополучно. Я занимался любимый делом, дни и ночи проводил за инструментом, мечтал о великой славе, а учителя подзадоривали меня и даже внушали, что я - будущий гений. Я верил им и совершенно забыл о Тебе, Господи. Спасибо, что Ты не забыл обо мне... Вот почему бабуля в последнее время так часто плакала".

"Последние дни перед смертью бабушки. Если бы их можно было вернуть. Я не успел сказать ей самое главное - что я её люблю. Проводил дни и ночи с какими-то ненужными людьми, иногда это прерывалось приступами болезни. Однажды утром вернулся домой и увидел бабулю, лежащую на кровати с закрытыми глазами. Рядом стоял священник, он сказал: "Господь сподобил исповедоваться и причаститься", перекрестился и вышел. И опять эта музыка, и дальше ничего не помню".

Шкуратов услышал во дворе странные звуки. Он выглянул в окно и увидел жуткое зрелище: толпа больных терзала лежащего на асфальте Альберта. Они били его неистово, руками и ногами, завывая и даже рыча от негодования и злости. Они помнили, что такое голод, и когда сегодня главврач пригрозил не кормить их, они возненавидели Альберта. Они забыли, что когда-то уважали этого странного шизофреника за то, что тот заступался за них. Страх голода отбил память и без того беспамятливых людей. Им хотелось только одного: чтобы их накормили сегодня обедом.

- Немедленно прекратить! - закричал Алексей Васильевич. Больные услышали знакомый голос и расступились. Шкуратов увидел окровавленное тело Альберта, помощники главврача перенесли его в лазарет. Вечером Шкуратову доложили, что пострадавший хоть и жив ещё, но совсем плох.

III

В следующие два дня что-то изменилось в привычной жизни психбольницы. Алексей Васильевич заперся у себя в кабинете и никуда не выходил, даже окна у него были зашторены. Заместители несколько раз пытались дозвониться до Шкуратова, но тщетно: видимо он отключил телефон. К вечеру второго дня один из помощников хотел войти к нему в кабинет, предварительно постучав в дверь, но оттуда услышал удивительно спокойное:

- Пожалуйста, не мешайте мне сегодня.

Даже больные забеспокоились и спрашивали друг у друга, не видал ли кто-нибудь из них главврача. В эти дни их никто не трогал, а кушать давали вдвое больше обычного.

Утром третьего дня Шкуратов появился на больничном дворе, но его было не узнать. Он выглядел постаревшим, осунулся и смотрел почему-то в землю. Ни с кем из персонала он не разговаривал и даже не спросил, как бывало обычно, про выполненный объём работ. Он только подошел к своему заместителю по медицинской части и сухо поинтересовался, что с Альбертом. Ему ответили, что состояние больного не изменилось - он был при смерти, Шкуратов утвердительно покачал головой: "Да...", развернулся и направился в лазарет.

Когда он зашел в палату, Альберт лежал с закрытыми глазами, лицо его было спокойно. Алексей Васильевич с минуту стоял в дверях и пристально глядел на умирающего. Затем сделал несколько шагов к больничной койке.

- Спасибо Вам, что пришли, - услышал он тихий голос Альберта.

- Вам плохо? - спросил Шкуратов.

- Вовсе нет. Слава Богу! - ответил Альберт и открыл глаза, в которых, как заметил главврач, не было ни обиды, ни горести.

- Чем я могу Вам помочь?

- Очень прошу Вас - позовите батюшку, ну... священника.

На какое-то время в палате воцарилось молчание.

- Какого?

- Любого.

- Хорошо, - ответил Шкуратов и вышел. Помощник Алексея Васильевича долго не мог понять, куда и зачем его отправляет начальник, а когда понял, то очень удивился, но тем не менее распоряжение выполнил. Через час за отцом Константином (так звали священника) закрылась дверь в палату, где умирал Альберт.

Шкуратов сел на стул рядом с палатой и стал ждать. Минут двадцать из-за двери доносился шепот и какие-то другие звуки. Он прислушался и понял, что это - плач. А потом ещё звук, как будто кто-то упал. Алексей Васильевич приподнялся, тихонько приоткрыл дверь и увидел такую картину: перед кроватью плачущего Альберта на коленях стоял отец Константин и шептал: "И ты прости меня, помолись обо мне там".

Шкуратов закрыл дверь, а вскоре вышел священник, остановился и, не глядя на Алексея Васильевича, произнес: "Обязательно позовите меня, когда..." Он не договорил и быстро зашагал из корпуса...

В день похорон на кладбище, кроме гробовщиков, были еще два человека, которые провожали Альберта в последний путь - отец Константин и Шкуратов. После того, как гроб засыпали землей, священник пропел "Вечную память". Алексей Васильевич попросил батюшку задержаться, и они, стоя у могилы, о чем-то очень долго разговаривали. Гробовщики потом рассказывали, что в конце их разговора отец Константин перекрестил главврача и пожал ему руку.

С тех пор Алексея Васильевича в городе Н. никто не видел.

Сайт автора - Песни Артема Стрельцова