Священник Артемий Владимиров

Иногда приходится слышать обвинение: вот, Вы очень любите говорить о идеальном, в идеале у Вас бывает так и так, а в жизни бывает совсем иначе. Конечно, жизнь всегда делает свои коррективы. Но, по-моему, необходимо в сознании слушателя живописать идеал, особенно, когда речь идет о молодежи. В наше время все изменилось так стремительно и, кажется, так бесповоротно. Кажется, что страшные изменения произошли в нравственной жизни, в жизни сердца человека разрушен идеал. Невозможно осуществить задачу нравственного воспитания, невозможно научить детей, если не будет места идеалу, если не будет задана правильная жизненная программа, если не будет места подвигу. А подвиг приходит в нашу жизнь тогда, когда мы стремимся осуществить требования нашей совести, достигнуть поставленной цели. Вот почему священник, описывая взаимоотношения жениха и невесты, мужа и жены, конечно же, прекрасно зная нашу немощь и греховность, обращаясь к палитре своего ума и сердца, выбирает особо яркие, контрастные краски.

"Дети — чудо Божией благодати. Дети — дар милости Божией. Дети — это бесценный подарок Небесного Отца мужу и жене". Так говорят старые добрые люди.

Отвечая на различные вопросы о житии-бытии супругов, можно услышать легкое недоумение, даже иронию, а, может быть, и досаду: неужели сводить супружество к детям, неужели все это только ради чадородия, неужели не существует в жизни человека места для бездетного секса? Мне кажется, что задавать такие вопросы свойственно молодежи, еще не утвердившейся в нравственной жизни, еще лишь размышляющей о будущности своей, еще ищущей счастья: «где ты? — Отзовись!»

Священникам, наблюдающим за жизнью человеческого сердца, свойственно вглядываться за покровы внешности в самые глубины души. Священники, которые интересуются людьми более чем доходами храма — это не холодные обозреватели, наблюдатели действительности, но состраждущие, сопереживающие врачи, которые отмечают внутренне для себя то, что из окружающий их жизни более всего поражает сознание. У каждого священника, доброго пастыря, есть какие-то особенные воспоминания, какие-то случаи из пастырской жизни, которые забыть невозможно.

* * *

Когда я был еще молодым священником, мне довелось быть близко знакомым с одним талантливым режиссером, родом грузином, по вероисповеданию православным человеком по фамилии Микеладзе, который в свое время много лет отсидел в лагере, но не за "уголовщину", а по политическим мотивам. Отец его был замучен в сталинских застенках. Он снимал документальный фильм, названный автором таким взаимопротиворечащим названием: «Серые цветы», ведь цветы не могут быть серыми. Фильм этот посвящен детям, которых искалечил советский образ мысли, которых искалечило безбожие, которые оказались без вины виноватыми. Фильм посвящен душам, сломанным машиной макаренковского воспитания, вздумавшей на материалистической подкладке взрастить цветы грядущих побед социализма.

Одна из особенностей его творческого метода состояла в том, что в фильме доминировало черно-белое изображение, но когда повествование достигало эмоционального накала, изображение медленно преображалось в цветное. Автор умело пользуется скрытой камерой, посещает детские колонии, женские, мужские, пользуясь связями МВД, беседует с самыми ужасными преступниками, которые совершили убийства.

Мне запомнился один фрагмент из фильма, который был монтируем на моих глазах. Скрытой камерой снимается комната в тюремной больнице. Матери, лишенные свободы за какие-то преступления, кормят своих детей, их приводят в больницу к часу кормления. На первом плане — молодая женщина, уголовница. Медсестра передает ей на руки ребенка, которого она прижимает к себе, а затем кормит его грудью. Камера весьма тактично, как бы в профиль, снимает эту сцену и крупным планом снимает лицо матери, не подозревающей, что она находится в объективе... Происходит чудо. Входит женщина озабоченная, какая-то печать лежит на ее лице, ибо невесело живется в колонии, там царствует особая жесткость, произвол, хаос... Но вот она принимает на руки свое дитя, прикладывает его к своей груди, смотрит на него и мало-помалу ее лицо преображается. Незаметно из серо-белого фон становится цветным, и вдруг вы видите, что за окошком свешивается веточка уже краснеющей рябины, зеленые листья, лицо женщины и музыка за кадром, торжественная, возвышающая душу. И хотя я не считаю себя сентиментальным человеком, когда смотрел эти кадры, я не мог удержаться от внутренних слез,.

Нет прекраснее лица женщины, которая держит на руке свое собственное дитя. Все лучшее, идеальное, возвышенное, святое, небесное, вечное выступает на ее лике, личина становится лицом, лицо становится ликом, и вы невольно, под знаком вечности, всматриваетесь в лицо матери, живущей своим чадом, это лицо всегда прекрасно.

Как бы ни был груб человек, какую бы он не вел отвратительную, грешную, грязную жизнь, как бы он не ожесточился, но если такому грубому мужчине дать на руки годовалого младенца, лицо его невольно просветлится, уголки губ раздвинутся, в глазах появится намек на нежность, в глазах, которые привыкли только ненавидеть, подозревать, но никак не любить.

Итак, ребенок — это, безусловно, чудо Божие. И тот, кто стал причастником этого чуда, уже не задаст, как мне кажется, подобного вопроса о сексе, который довелось мне услышать в одной из бесед с молодежью:

— Хотелось бы получить от современных батюшек внятный ответ: есть ли в христианском браке место той душевно-телесной радости, называемой ныне сексом? Есть ли место эротизму в браке?

И категорично добавили:

— Только не надо говорить о детях, вопрос детопроизводства здесь не затрагивается.

Что ответить на эту категоричность от имени «современных батюшек» молодой аудитории?

Повторюсь еще и еще раз: Церкви не известно такое понятие: секс. Церковь знает радость супружеской любви. Если вы почитаете учебник по сексологии, там «интимностями» называются те виды плотских отношений, которые квалифицируются церковным пониманием как извращения. Учитель по тантра-йоге гораздо компетентнее православного священника может рассказать о радостях секса...

Супружество — это совокупность духовного, душевного и телесного общения. Внешним выражением этого единства является жизнь супружеская, но при этом он и она могут себя осознавать разумными орудиями воли Божией, а могут искать чего-то своего и изобретать такое, о чем не только по микрофону, но даже на ушко не скажешь. По существу, в браке человек может дойти до великой высоты, а может опуститься ниже уровня животного.

Итак, есть ли место телесной радости в общении? Церковь признает такой термин — «родовая жизнь человека»... Это не «детопроизводство». Это гораздо возвышеннее... Но если человек не хочет думать о Заповедях Божиих, если он на себя «тянет одеяло», не понимая, чего ради Бог вложил в нас родительные желания, то для него, безусловно, есть...

Что же касается секса, то здесь очень легко ниспуститься в область не просто чувственную, но стать демонически одержимым человеком, потому что сердце человеческое не может насытиться ничем земным. Если будешь этому давать слишком много места в своем сердце, то тогда такие слова, как «супружеская неверность», «измена» полностью потеряют свой истинный смысл и никогда не вызовут чувства раскаяния, стыда...

Брак — это не легализованная возможность «делать все, что хочешь», брак именуется Церковью «пристанью целомудрия». На определенном этапе жизни все эти «радости» отойдут. Но если в сердце кипят страсти, то свершается страшная трагедия, вплоть до состояния отчаяния, отчуждения от жизни, злобы на все живое и молодое, потому что телесное не само по себе существует в браке, по Божьему благословению дано нам ради чадородия.

Священникам ведомо, что люди погрузившиеся в разврат, или, по крайней мере, живущие исключительно наслаждениями плоти, упивающиеся плотью, как правило, если это женщины, по отношению к детям испытывают чувство какого-то недовольства и, как правило, не любят стариков.

Мне, как пастырю, приходилось беседовать с профессиональными блудницами, однажды случай свел. И поразило меня, что эти, еще достаточно юные существа, не верят в любовь. Такое впечатление, что их душа выжжена как вьетнамские джунгли и остался только мертвящий след, черная полоса, на которой уже ничему не суждено вырасти. Самое страшное, что человек свыкается с таким состоянием. Им казалось невероятным, что женатый священник хранит верность своей супруге. Для них обыденно: новый день — новые встречи. По существу, больше жизни обретается на дне мертвого моря, чем в сердце такой несчастной, которой остается только подвести резюме своей жизни: «Как много прожито — как мало пережито!»