Страница 10 из 46
Ноги, идущие борзо, ненадежные свидетели целомудрия, и в самой походке бывает нечто наглое.
Выслушай и сие: не предавайся неукротимой плотской любви, не во всякое время ищи удовольствий супружеского ложа; убеди супруга оказывать уважение к святым дням; потому что образу великого Бога свойственно покорствовать законам, хотя сам бесплотный Сын дал нашему роду брачный закон, созданию руки Своей оказав ту помощь, что, когда одни отходят, а другие приходят, длится поколение, и изменяющийся человеческий род уподобляется реке, которая и не стоит на месте, по причине господствующей смерти, и всегда полна вследствие новых рождений.
Но для чего мне говорить подробно о всем? Могу дать тебе, дорогая моя, совет, но и его гораздо лучше есть у тебя Феодосия — этот Хирон между замужними женщинами. Она для тебя — живой образец всякого слова и дела; она приняла тебя от отца и образовала в тебе добрые нравы. Это единоутробная сестра неукоризненного архиерея, Амфилохия, громозвучного вестника истины, моего украшения, которого вместе с непорочною Феклою препроводил я к Богу.
А если от моей седины приняла ты какое-нибудь высокомудрое слово; то повелеваю соблюдать его в сокровенностях сердца. Сим приобретешь благоволение у супруга, доброго градоправителя; и если бы стал он превозноситься, превзойдешь его славою.
Вот мой тебе дар! А если нужен дар лучший; то желаю тебе стать многоплодною нивою чадам чад, чтоб большим числом людей песнословим был великий Бог, для Которого родимся на свет, и к Которому шествовать отселе — положен нам закон.
На лицемерных монахов
Один неразумный человек, живущий роскошно, богатый и высокомерный, вздумал недавно утверждать, что я роскошествую. Сверх всего прочего говорил он и то, что я богат; потому что свободен от дел, имею у себя сад и небольшой источник. За то, отвечал я ему, умалчиваешь ты, несчастный, о слезах, об узде, наложенной на чрево, о язвах на коленах, о бдении. Ибо всем этим умерщвляют плоть свою монахи, именно же монахи истинные (а неискусных кинем мы воронам). Но сколько, думаешь ты, дела душе, которая воюет с телом и ополчается против мира?
Послушайте, миролюбцы, которые так много и так не нанадолго кичитесь, послушайте, что говорят монахи! «Вы приобретаете, богатеете, вам предоставлено супружество, дети и все удовольствия, какие только приносят суша и море. А у нас есть, может быть, источник, или малый сад, или прохладный ветерок, или древесная тень,—самые малоценные достояния. Если и это называете роскошью; то христианам не должно уже и дышать».—Пусть жалуются на это одно! Один закон, один Бог, одно звание; Христу угодно, чтобы все, совлекшись плоти., одинаково спаслись. Но вы нудите нас к совершенству, как будто необязавшихся служить чем-либо людям. А если обязались мы служить только Богу, сам Он знает это. Ты же недостоин судить меня, хотя я и худ; потому что раны твои хуже моих.
Как мрачен и бледен ты, юноша! Ходишь без обуви с распущенными волосами; едва можешь выговорить слово; хитон свис у тебя с пояса, или черная хламида чинно влачится по пятам. Если все это ради веры, то о сем должна свидетельствовать целая жизнь. А если только одна картина: то пусть хвалить сие другие! После этого «никто, по твоему, не берись за плуг, или за заступ, никто не плати податей, никто не заботься о пропитании родителей; но были бы у тебя густая борода и волосяная одежда, которая бы натирала шею, и тогда предлагай новые догматы! А если говоришь против правил языка, и мечешь во всякого камнями; ты—Ангел, у тебя и волосы имеют не малую силу. Ведет ли кто теперь нечистую жизнь, или предан любостяжательности, или имеет обагренные кровью руки, или дал в себе место многочисленному легиону; не измождай своих членов, не изнуряй себя ни слезами, ни трудами (все это баснь); но переворочай книги, и собрав все речения, стань ересеначальником; этим загладишь все грехи».
Всего лучше утруждать дебелую плоть возможными способами: молитвою, постом, заботами, бдениями. Ибо чистому свойственно делаться еще более чистым, а порочному должно истреблять в себе хотя часть греха. Если же кто лицемерит: мне приятно в нем то, что утруждает свою плоть, и в этом несет наказанье за обман. Утучненная плоть и расширевшее чрево не могут пройти сквозь узкие врата.
Не должно клеветать на живущих чисто потому, что иные падают
1. Что говоришь? Многие чисты и целомудренны, не таят в себе никакой скверны и никакого порока: но один худ между честными, и многим служит укоризной; поэтому для чего не вступившим в брак девам жить вместе се мужчинами? По щадите язык свой, о завистливый род! Не все слишком худы, не все и добровольны. Надобно уступить нечто и природе. Если когда и погибал кто из ревнителей чистоты; ужели сие перенесете на всех? У каждого свое тело.
2. Лукавый Денница был Ангел: но с его паденьем ничто не умалилось в Ангельской благодати. И Иуда—не укор ученикам потому, что пал. А ты за немногих оскорбляешь всех чистых. Справедливо ли это?
3. К совершившим благополучное плаванье не присоединяй претерпевших кораблекрушение, и с жившими хорошо не ставь в один ряд поползнувшихся в жизни. У добрых и у худых не совпадают между собою пределы. Замечаю одно то, что падшие погибали. Ты, ни мало не упоминая о тех, которые совершили течение успешно, именуешь одних падших. А я именую преуспевших. Ты выставляешь на виде самых порочных: потому что сам худ; а я выставляю добродетельных. Отдельно ставь ведущего жизнь непристойно и целомудренного. Из-за одного худого не почитай всех скверными. Лучше тебе уважать чистого, нежели питать ненависть к порочному.
Увещание к духовной жизни
Скажи мне, друге, ужели тебе служанка кажется чем-то превосходнейшим, нежели супруга? По крайней мере, не такова моя мысль. Ибо подлинно все мы узники плоти, и Божественная частица примешена в нас к худшему. Что же лучше? Отвлечь ли несчастную душу от плоти, или привязать к ней еще тягчайшими узами?
И в шутке должна быть степенность
Шутит и седина; но ее шутки—степенные шутки. Она ко Христу примешивает детскую невинность. И смеясь с какою-то важностью, услаждаю тем сердце. Но прочь от меня Геликоны и Дафны, и неистовства треножников.
На тех, которые при гробах мученических предаются роскоши
1. Ежели искусным в пляске приятны борьбы: то и победителям в борьбах будут приятны забавы — потому что одно другому противоположно. А если ни любителям плясок не нравятся борьбы, ни борцам—забавы: то как же в дар мучеников приносишь ты серебро, вино, яства и отрыжку? Ужели праведен тот, у кого полон карман, хотя бы он был и самым неправедным человеком?
2. Скажите мне, мученики, действительно ли вам угодны народные стечения?—Что приятнее этого?—Чем же услаждаетесь вы? Добродетелью; потому что многие могут сделаться здесь лучшими, если чествуется добродетель. Справедливо это сказано вами. А пьянство, а служенье чреву, конечно, приятны другим. Добрым подвижникам чужда изнеженность.
3. В честь демонов пиршествовали те, который в прежние времена заботились приносить демонам приятное, а не чистые жертвы. Мы, христиане, освободились, наконец, от этого, и своим добрым подвижникам установили духовные собранья. Но теперь послушайте, любители пиршеств; меня смущает страх, что и вы подражаете демонским обрядам.
4. Не обманывайтесь, добрые, будто бы подвижники восписывают похвалу чреву. Это уставы собственных ваших гортаней. А я знаю одно только чествованье мучеников—удалить от себя, что позорит душу, и истреблят в себе тучность слезами. Свидетельствуюсь вами добрые подвижники и мученики, что воздаваемые вам чествованья обращены в поруганье этими чревоугодниками. Вы не требуете ни трапезы, издающей приятный запах, ни поваров. Они же в награду за добродетель приносят отрыжку.
Злословящему
1. Много худого говоришь ты обо мне, любезнейший. Если сам ты совершен: то, может быть, и поверю тебе. А если ты очень худ; то прошу тебя говорить обо мне всегда и еще хуже. Это может сделать меня совершеннее всех; прекрасно быть в ненависти у порочных.
2. Много худого говоришь ты обо мне, любезнейший; а зло делаешь себе самому. Для меня врачевством в этой беде служит такое рассуждение. Если великий Бог благоволит к тебе: то в ином благоволит и ко мне. А если прогневается на тебя; то во сколько строже будет суд!
3. Много худого говоришь ты обо мне, любезнейшей. Если говоришь справедливо, то виновен я, который дал повод твоему языку. А если несправедливо и ложно: что мне до твоих речей? Говори даже всякому: за это, без сомненья, большее наказанье получишь от Бога.