Святитель Григорий Богослов

Скажу; и не желал бы, правда, однако же выведу слово на­ружу, чтоб не разрывало оно меня, затаившись в сердце. Был брак и брачная вечеря; все было полно веселия; там были брач­ные дары, приветственные речи, приятные забавы. Много было родных, не мало соседей; люди высоких чинов при царском дворе украшали собою брачную трапезу; были и досточестные иереи, которые соединяли чету молитвами своими, и венцами. Вокруг прекрасного юноши толпились товарищи, и величали жениха, уподобляя его красивой леторасли; а жены наряжали чер­ноокую деву к священному браку; отец восхищался детьми. А нас, как будто мы походим на диких зверей или на вепрей, или по действию жестокого демона погубили человеческий вид, нас заперли в доме вдали от сестры; и там мы оплакивали свое вступление в скорбные воды жизни.

Лучше бы мне не зачинаться в матерней утробе, или умереть недоношенным в муках рождающей! А если вступил уже я во врата жизни и привлек в себя роковой дух; то лучше было бы, если бы первый мой плачь сталь слезою смерти, и не встретить я таких бедствий! Всего же более огорчило меня одно. Я искусный певец, желал воспеть брак и брачное ложе родной сестры, и своими брачными песнями утолить гнев отца; но, всегубительный демон! и это не было мне дозволено, как человеку ни к чему негодному. Другой воспевал мою красу, эту черную ночь из-под золотистых кудрей восходящую на серебряных ланитах; другой славил мою вечернюю звезду, другой величал мою зарницу; и еще какой-то не добрый певец. А я лежал без­молвный, презренный, покрытый облаком сетования, не мог быть и эхом, которое последние слоги разносит по высоким утесами, когда Пан поет на горах пастушеская песни. Оплачу кончину моих первородных песнопений, и не буду больше петь. Про­щайте многозвучные книги! прощайте музы! Что за радость, если песнь моя не касается родительского слуха, если и Орфеево какое-нибудь песнопенье не привлекает к себе издали ни камней, ни зверей, ни птиц на одризских утесах? Воспользуйся от меня и этим, злобная зависть; пусть прекратятся мои песни! А тебе, превосходный родитель, да не воздаете за сие ни Бог, ни кто либо из друзей!

Но вот еще какой тревожит меня страх. Если не любишь нас, добрейший; то не любишь и дочерей, хотя и носишь их те­перь на руках и стараешься возвысить. Нас лишил ты своего дома и любезного лицезрения, а их сделали для всех ненавист­ными. Ибо Царю родителей—Христу не угодно, чтобы отец к од­ному был благосклонен, а к другому худо расположен; и Сын Безначального нередко превращает весы, гнев Свой с отца пе­реносит на детей, и обременяет несчастьями любимых. Но да па­дет сие в глубину моря, да не коснется нашего дома, за настоящими скорбями да не последует новая скорбь! довольно и того, что старших детей твоих гоните Эринна.

Но против тебя, родитель, раздражены все и родители и дети за то, что имеешь неумолимое сердце. Ибо убивает жизнь не­годование отца, которого соединили с детьми и естественный союз и любовь, разделила же злая вражда. Конечно, великое к нам сожаленье питают в сердце все те, которые сделали, или потерпели, что-нибудь достойное Бога; особливо же скорбят иереи, которых ты ущедряешь дарами и чествуешь в своем доме, но бесчестишь заочно, а иногда и в лице, как скоро обра­щаются они к тебе не с одними ласковыми советами и не с благосклонным только взором, но и с жесткими словами. Таковы, во первых, Григорий, который жизнью соответствуете сво­ему имени и проповедует устами сочетанное Божество, а потом Воспорий и Амфилохий, которые одарены великой душою. У них и мучительное чувство болезней уступает молитвам, чествованью Троицы и жертвам; а у тебя ни мольбы, ни жертвы не преклоняют сердца. Ты не приносишь сего в дар и добропобедным мученикам. Хотя из года в год ущедряешь их богатой и не знающей счета рукою, созидаешь в честь их алтари, приносишь дары, устрояешь пиршества, лики, предлагаешь многие чаши усла­дительного питья и мягкие ложа, однако же в этом нарушаешь Божьи закон. Ибо лучше, принося малость, посвящать Богу сердце, нежели чествовать Его всеми жертвами, но иметь осквер­ненный ум.

Нет дара, который был бы достоин Бога, хотя со­берешь все, что приносит людям земля, небо и море; потому что все —Божье. А что же смертный найдете кроме сего? Одна душа есть чистая жертва; а в этом и бедный часто идет наряду, и даже упреждает изобилующего всем.

Уважаю, родитель, и это великодушное намеренье, которыми ты, по Божью внушенью, поставил себя выше многих. Для жалких смертных не то одно рожденье, которое ведет начало от плоти и крови и по которому люди являются на земле, и исчезают вскоре. Правда, что оно самое первое; но потом есть еще рожденье чистого Духа, когда нисходит озаренье на омытых водою. Но есть и третье рожденье, которое слезами и скорбями очищает в нас образ Божий, очерненный грехом. Первое из сих рождений имеешь ты от отцов, другое—от Бога, а в третьем сам ты себе—родитель, и служишь для мира прекрасным светилом; по­тому что расторг мирские узы, вне брения поставил свою ногу, избеги огня, угрожающего Содому, с низких равнин укрылся в возлюбленный Сигор, не озираешься на испепеленные города, на все свои стяжанья пробрел одну добрую жемчужину, посе­лясь в пустыне, совокупил во едино Христа и чистый свой ум, распростер облако над земным миром, от которого сам от­решился, воздвиг стену между ним и собою; прекратил наг­лость чрева—этой ненаполнимой пропасти, презрел высокие се­далища, надмевающие человека, поверг долу кичливую гордость и тщеславие высокомерия. Одна для тебя слава—великий Бог и благочестивые, которые для тебя дороже кровных та плоти. Все уступило кресту, к которому пригвоздил ты разбойника, т. е. мир. Всеночными гимнами и дневными песнопениями славосло­вишь ты Трисиянное озаренье небесного Духа.

Все это прекрасно, родитель, и близко уже к совершеннейшему пределу; предел же сей, по моему мнению, — умосозерцаемый, а не в зерцале видимый, Бог.

Остался в тебе только один гнев—эта приятная для тебя отрава, и снедает душу твою, как неприметная ржа—твердое железо. Такое несчастье постигло тебя по злобе вероломного змея; он и прародителей, чрез малое вкушенье, изринул из рая и отдалил от Бога, от Которого сам отпал. Но укроти страш­ный гнев свой, родитель! И у нас есть Царь-Христос, в благоволеньи Которого сам ты имеешь нужду. Будь неразумным де­тям своим таким же отцом, каким желаешь иметь к себе Бога во время скорбей, если бы когда-нибудь встретилась с тобою не легкая печаль.

Не ты один, родитель, произвел на свет подобных себе, не тебя одного печалит непокорные дети. Случалось нередко ви­деть, что отец снисходит и к грубым порокам непутного сына. Иной, не зная меры в игре, а иной, предавшись пагубному пьянству и позорной любви, расхитили дом; другой дошел и до того, что обращается к отцу с укоризненным словом, и даже руки у него поднимает Эринна. Однако же добрый отец оставишь гнев и на таких детей; потому что владычица—нужда не учи­лась писанным законам. И она без труда врачует в родителях гнев на сыновей. Многое, видя, не видят, потому что не желают видеть; многое падает им в уши, но они не слышат, чтобы обличеньем не вызвать детей на страшную дерзость, и не заглушить в них стыда—этого доброго помощника родителям. Ибо от оскорбленья рождается дерзость, а от благосклонности— осмотрительность, особливо же в детях, которые имеют в виду близкую славу, покоряются не насилью руки, но узам убежденья.

Как огонь в соломе, так и досада в отце на детей, дер­жатся недолго. Гнев воспламенит язык, а жалость еще прежде его угасит. Язык вымолвил укоризненное слово, а ум изрекает уже утешенье, подает руку, чтобы поддерживать бремя, и сам оплакивает причиненную скорбь. Давид, один из знаменитейших царей в Авраамовом потомстве, ко всем был ми­лостив, а к детям своим до того снисходителен, что подавлял в себе гнев и досаду даже на отцеубийц. Вот доказа­тельство! Когда возмутившийся против царя в тенистом лесу погиб от сучка и лошака; Давид не только слезно оплакал его, как доброго сына, но наказал, как убийцу, возвестившего о смерти.

А ты, увлекшийся недобрым советом, что видел, или что потерпел от нас худого, и питаешь в сердце своем неукро­тимый гнев? мы не отнимали у тебя, государь, отцовской власти, не похищали ни колосьев с твоего поля, ни волов, или овец, или коней из твоих стад; мы не доходили до такого безумья, чтобы осквернить твое ложе (это ненавистно!) или вступить в коварные замыслы с людьми тебе неприязненными. Если отец гневается за что либо подобное сему; нечего и сказать напротив; но в твоих сыновьях один порок; мы оказались хуже тебя— совершеннейшего родителя; а ты никому не уступаешь первен­ства ни в наружном виде, ни в величии. У нас не свободно течет слово, и на языке лежат узы. Или мы погрешили в этом; или ты, наилучший, не захотел дать детям совершеннейшей природы.