Страница 42 из 46
Что ж буду делать, избежав сего? Стану с ангелами. Какова ни будет моя жизнь, никто не причинит ей вреда, но никто не принесет и пользы. Сосредоточусь в Боге. А речи других обо мне пусть разносятся, как легкие ветерки. Я пресытился ими; меня часто осыпали и злоречием и чрезмерными похвалами. Одного ищу для себя — обитать вдали от злых, где мог бы единым умом искать Бога, где питала бы мою старость утешительная надежда высших благ.
Что ж принесу в дар Церквам? Слезы. К этому привел меня Бог, подвергнув жизнь мою многим превратностям.
А куда приведет она меня, поведай мне Божье Слово. Молю Тебя, чтобы привело в неколебимую обитель, где моя Троица и Ее сочетанное сияние, Троица, и неясные тени Которой приводят меня в восторг.
О себе самом и на завистников
Григория иерея и забава и рыдания. Увеселяйся, кому угодно, моими несчастьями.
У меня и безделка имеет свои украшения, и из ямбов родится новая мера. Прочти акростих и ясно увидишь.
Хотя я стар и изведал много бедствий, потому что морщины показывают опытность в делах, а опытность всего чаще производит благоразумие, однако же и моя старость в продолжение многих лет не видала такого бедствия, какое видит теперь. И это нетрудно узнать из краткого слова.
Вожди народа незаконно восстали друг против друга. Ополчась вместо орудия гневом и завистью и кипя гордостью, как свирепым огнем, они восстали, и разделилась целая вселенная. А я — человек тонкий (потому что думал о себе немало), хотя никак не мог поражать злых жезлом (вам известно, что и теперь я тоже предпочел бы всему), однако же делал то, что был в состоянии, и придерживался обоих камней, подражая краеугольному камню — Спасителю. Но, как укрощающий львов, или рассвирепевших кабанов, оскорблений не прекратил, а сам затоптан; потому что легче пострадать, нежели сделать доброе дело. Если бы стал я мучеником, то, подвергшись большим и жесточайшим страданиям, скорее всего освободился бы от двоякой опасности. Но нет возможности переносить благодушно обиду, которая такое долгое время непрестанно перед глазами. Кто не знает сего, даже и неблизкий ко мне? Если это одно у них дело, то пусть двоедушие их ко мне остановится на одном. Если сам я сошел с престола, чего же еще больше? А если свергнут против воли, чего достойны отважившиеся на это? Ныне возведен на престол, а наутро сводят меня с престола. В состоянии ли кто найти для этого хотя бы ложную причину? Осмеливаюсь сказать, Христос мой, что у меня на сердце. Они завидуют моим подвигам, тем камням, которые в меня метали. А может быть (скажу ясно), предметом их нападения является Дух, — Дух (выслушайте это), исповедуемый Богом.
Еще говорю: Ты мой Бог, и в третий раз восклицаю: Дух есть Бог. Бросайте, цельте в меня камнями; вот неколебимо стою перед вами целью истины, презирая свист и слов и стрел.
У нас Отец — корень и источник Добра. От Него рожденный Свет и Слово — печать Безначального; от Него и Дух — безлетное естество. Бог — Бог мой и Бог тройственная Единица. Никто не возбранит мне говорить сие. Свидетель тому — моя Троица, что время не изменит этого слова. Пусть все колеблется, только бы не превращали у меня Бога! Равно нечестиво: одно ли что или все обесчестить. У меня есть голос, а у тебя — города и блистательные престолы. Удерживаю язык; какое прекрасное принуждение! О, если б мне светить, как светильнику, поставленному на подсвечнике! О, если б мне озарять целую вселенную!
Так теперь; а в скором времени новые престолы, законный порядок и первых и вторых престолов. Тяжелы были бы здешние неудачи, если б Бог впоследствии не оборачивал костей другой стороной. Не хочу иметь привязанности к здешним благам. Ты делай возлияния этому миру, а я приношу жертву Богу, чтобы без труда переносить неприятности. Ночь все покрывает; а день все освещает. Много потрудился я, однако же труды мои не стоят еще тех наград, какие ожидают друзей Божьих.
Исайя перепилен был пилой, но перенес сие с терпением. Трех отроков в печи приветливо принял огонь. Даниил брошен к зверям, как к друзьям. А Павел и Петр явились победоносцами в Риме. И Предтеча не жертва ли своего дерзновения? Они знают, что я умер! Но пусть знают, что я жив, хотя бы Тебе, Отец, угодно было послать мне что-нибудь еще худшее.
К завистникам
Правосудие, судьи, законы, судилища, и ты меч, заостренный для злых, и грозный день — обличитель всего, и неумирающий червь, и источники всепожирающего огня, выслушайте, выслушайте мой суд! Когда все умерло, умирает и зависть, потому что борьба бывает с противоборствующим; а что не стоит на дороге и не противится, тому без зависти оказывают честь. Но я и умер, и терплю от зависти, хотя и перенес в жизни борьбу всякого рода. Чем докажу это, какими свидетельствами? Все вопиют, хотя и закрою уста свои. О, если бы несчастье мое осталось негласным!
О, если бы мог я не осквернить языка, выговаривая словом (что из всего худого есть худшее) и самое имя! Зверь, исполненный яда, опасная и ужасная кладовая зависти, позорный столб, сокращенно представляющий всякое ужасное зло. Кому не надлежало бы приближаться к спасительным дверям, тот предпочтен моим тайнодействиям, и труд этой власяницы поставлен выше метаний в меня камнями и моих очищений. Увы! Кто из мудрых похвалит сие? О, ты, Который проникаешь в тайники моего сердца, всем располагаешь и все ведешь к другой жизни! Они поставили меня ниже худых! Неужели и там будут первенствовать злые? Они худую помощь оказывают друг другу, одно имея в виду — безопасность своих престолов. О, если б иметь мне часть, какой я достоин! Но ежели нет мне доли здесь, Ты, Христос, часть моя, и лучше Тебя иметь, нежели все то, что есть у всех. Ты единственное твердое и свободное обретение, которого не лишит меня никакая зависть.
О различиях в жизни и против лже-иереев
Тот совершенный живописец, кто чертит на картинах верные и живые изображения, а не тот, кто, намешав понапрасну много красок, хотя и доброцветных, представляет на картине написанный луг. И корабль мореходный хвалю не за то, что блистает излишними украшениями и расцвеченной кормой, но за то, что рука корабельного строителя крепко соединила его гвоздями, надежным и смелым пустила по волнам. И войско должно быть храбро, а не красиво; и в доме хорошая отделка — уже второе достоинство после прочности. Так и жизнь человеческая, или божественна, когда страх ведет человека ко Христу, делает его чуждым сетей греха, постоянным, неразвлеченным и беспечальным, или весьма порочна и внутренне бессильна, хотя по наружности недолго имеет такую же силу, какую замечаем в умоисступленных, у которых все кружится, потому что мысль идет кругом.
Так неодинаково и сердце молящихся великославному Христу. Один — всегдашний слуга человеческого могущества, смотря по обстоятельствам, как трость, колеблемая ветром, клонится туда и сюда, и дает не исцеление, но образец всякого порока. Другой трепетными и благоговейными руками возносит дар благодарения Христовой плоти и великим страданиям, какие понес на земле Бог в избавление наше от первородных недугов. Он живет для единого Христа, Им утешается, для Него, возносясь отсюда, отрешает сердце от земного, и из людей одним добрым покоряет мысль; злым же противится, как твердый камень алмаз. Он не заботится о богатстве, о великих престолах, о человеческой славе, пресмыкающейся долу. И, нося на себе кожу могучего царственного льва, не скрывает под нею раболепства лисицы, чтоб быть трупоедом, хитрецом, злодеем, перекидываться во все виды порока. Напротив, непрестанно обогащая ум чистыми представлениями, касается даже небесной Троицы, утвердил Ее образ в своем сердце, созерцая единую Славу в трех Добротах, а на конец, чистыми жертвами приготовляя народ богоподобный, приносит бескровную сердечную жертву.
В числе таких молящихся желал быть и я, не скрой этого, потому что нога моя стояла уже внутри преддверия. Но как только увидел я дела непотребные и заботливо обдуманный обман, отступил назад и вне поставил свою ногу. Правда, что много понес я огорчений и среди других неправоверных, у которых и теперь еще отдаются звуки моего голоса. Мне — камни; а им — новоутвержденное Божество Троицы — вот дары, какие принесли мы друг другу! Но если и уступал я, то нигде не оставлял слова не утвержденным, куда только ни заносили меня наши волнения. Теперь я низложен; наступай, наступай на меня, злобная зависть! Или, может быть, остановлю еще тебя, хотя скроюсь в крайних пределах земли, буду заключен в мрачной утробе морского зверя-кита, как некогда было с Ионой. Пусть тело в утробе, но ум, сколько бы ни преграждали ему пути, с неудержимым стремлением пойдет куда желал. Вот единственное достояние добрых — свобода, неудержимость, неодолимость, ум, воспаривший ко Христу.