Страница 6 из 27
Но он везде, избегая поводов к гордости, так как знал, что порок надменности большею частью служит началом худой жизни, как в некую пристань, переселяется в тихую жизнь своего отечества. Здесь, когда весь народ обратил на него внимание, и все ожидали, что он обнаружит свою ученость всенародно в общих собраниях, дабы в похвалах и известности получить какой-нибудь плод долговременных трудов своих; сей великий муж, зная, с чего должны начать проповедовать истинную Философию тщательно усвоившие оную, дабы не уязвить души своей страстью любочестия, (
ибо похвала слушателей сильна настроить душу к некоторого рода гордости и надмить ее честолюбием) — выказывает свою мудрость молчанием, делом, а не словами показывая находящееся в нем сокровище; удалившись от шума площадей и от всей вообще городской жизни в уединении пребывал сам с собою и чрез себя с Богом, мало заботясь о всем мире и делах его, не любопытствуя о делах государственных, не расспрашивая о начальниках, не слушая рассказов, как идут какие-либо общественный дела; но заботясь о том, как довести до совершенства душу путем добродетели, к этому направил все попечения в своей жизни, и распростившись со всем в мире, он соделался вторым Моисеем в наше время, по истине соревнующим ему в чудесах.
Оба устранились от сей мятущейся и шумной жизни: Моисей и Григорий, и жили каждый в свое время отдельно, сами по себе, доколе божественное явление не открыло этому и другому пользу чистой жизни; но за Моисеем вместе с любомудрием следовала и жена, Григорий же избрал сожительницею себе одну добродетель. И так, когда они оба стремились к одинаковой цели, (
ибо конечно причиною удаления каждого из них от многолюдства было то, чтобы чистым душевным оком созерцать божественные тайны); то умеющему хорошо оценивать степени добродетели можно судить, у кого из них жизнь была более бесстрастною: у того ли, кто снисходил к законному и дозволенному участию в удовольствиях, или у того, кто возвысился над сим и не давал никакого доступа к себе плотскому пристрастию.
Когда, же Федим, который был в то время предстоятелем церкви Амассийской, и имел свыше от Святого Духа силу прозрения в будущее, употреблял все старание, завладевши великим Григорием, дать ему начальствование в церкви, чтоб он такую добрую жизнь не проводил праздно и бесполезно; то он, узнав о намерении святителя, задумал скрыться, переходя из одной пустыни в другую.
Славный оный Федим испытывал все средства, употреблял все искусство и старание, но не мог привести к священству сего мужа, принимавшего все предосторожности, чтобы не быть как-нибудь взятым рукою святителя; и тот и другой препирались в своих усилиях, один желая поймать, другой избежать преследующего, ибо один знал, что принесет Богу священный дар, а другой боялся, чтобы присоединенный к жизни заботы священства, как некоторое бремя, не послужили ему препятствием в любомудрии.
После сего Федим, объятый некоторым божественным порывом к предположенной цели, ни сколько не обращая внимания на расстояние, отделявшее его от Григория, (ибо он находился от него на расстоянии трех дней пути),— но воззрев к Богу и сказавши, что Бог в час сей равно видит и его самого и того, вместо руки налагает на Григория слово, посвятив его Богу, хотя он не присутствовал телом, назначает ему оный город, который до того времени был одержим идольским заблуждением, так что из бесчисленного множества жителей, населяющих самый город и его окрестности, находилось не более семнадцати человек, принявших слово веры.
Таким образом принужденный взять на себя иго сие, по совершении над ним после сего всех узаконенных (священнодействий), испросив у назначившего ему священство малое время для уразумения в точности таинства (веры) более не нашел нужным обращаться, как говорит Апостол (Гал.1.16.), к «плоти и крови», но свыше просил себе откровения тайн, и не прежде осмелился проповедовать слово, как некоторым явлением открыта была ему истина.
Однажды когда он целую ночь размышлял о предмете веры и волнуем был различными помыслами, (ибо были и в то время некоторые люди, которые искажали благочестивое учение и вероподобными умствованиями часто представляли истину сомнительною, даже для разумных);— в это время, когда он озабоченный исканием сей истины проводил ночь без сна, является наяву некоторый муж в человеческом образе, по виду старец, святолепный по устроению одежды, как приятностью лица, так и стройностью вида, обнаруживающий признаки великой добродетели.
Когда же он устрашенный видением боялся встать с постели и спросить, кто он такой и зачем пришел; сей, кротким голосом успокоив его душевное смущение, сказал, что он явился ему, по божественному повелению, для разрешения его недоумений, чтоб открыть истину благочестивой веры. При этих словах мужество возвратилось к нему и он смотрел на него с некоторою радостью и изумлением.
Потом, когда тот протянул прямо руку и прямо направленными перстами как бы указывал стоящее в стороне явление: он, обратив свой взор по направлению его руки, увидел против лица явившегося другое видение в женском образе превосходнейшем человеческого, — и опять устрашился до того, что склонил лице свое, приведенный в замешательство видением, и не в состоянии будучи вынести сего явления очами; необычайность сего видения состояла особенно в том, что в самую глубокую ночь, такой свет окружал явившихся ему, как будто зажжена была некая светлая лампада.
И так когда он не в состоянии был выносить сего явления глазами, услышал некий разговор между явившимися ему лицами, которые вели речь друг с другом о предмете его изысканий. Чрез этот разговор он не только научился истинному познанию веры, но и узнал явившихся по именам; потому что каждый из них называл другого собственным его именем. Так, говорит, он услышал, что явившаяся в женском виде просила Евангелиста Иоанна открыть юному (епископу)
тайну благочестия, а тот сказал, что готов и в этом сделать приятное матери Господа, поелику сие ей угодно. Таким образом в стройных и кратких словах изрекши (сию тайну), опять скрылись с глаз. Григорий же и божественное оное откровение тотчас заключил в письмена, по оному после проповедовал слово Божие в церкви и оставил сие богодарованное ученее, как некое наследие потомкам; сим учением даже до ныне тайноводствуется народ оного города, пребыв неприкосновенным от всякой еретической злобы.
Слова же сего тайноводственного учения таковы: «Один Бог Отец Слова живаго, премудрости ипостасной, и силы и образа присносущаго; совершенный, родитель совершенного, Отец Сына единородного. Один Господь, единый от единого, Бог от Бога, образ и изображение Божества, Слово действенное, мудрость, объемлющая состав всего, и творческая сила всей твари, истинный Сын истинного Отца, невидимый невидимого, нетленный нетленного, бессмертный бессмертного, присносущий присносущаго.
И один Дух Святый, от Бога имеющий бытие и Чрез Сына явившийся, то есть, человекам; образ Сына, совершенного совершенный, жизнь,—вина живущих, источник святый, святость, податель освящения; в котором является Бог Отец, иже над всеми и во всех, и Бог Сын, иже чрез всех. Троица совершенная, славою, вечности и царством не разделяемая и не отчуждаемая.
» И так нет в Троице чего-либо сотворенного, или служебного; нет чего-либо привнесенного, как бы прежде не бывшего, а в последствии привзошедшего. И так, ни в чем у Сына не было недостатка перед Отцем, и у Святаго Духа перед Сыном: но непременна и неизменна есть всегда та же Троица. Кто желает убедиться в этом, пусть послушает церковь, в которой он проповедовал сие учение: еще и до ныне хранятся там самые начертания блаженной оной руки.
Не равняются ли они величием благодати тем богоустроенным скрижалям? Я говорю о тех скрижалях, на которых было начертано законодательство божественной воли. Ибо как о Моисее говорит слово Божие, что он, будучи вне видимого и поставленный душою внутрь невидимого, недоступного, (ибо на это указываем мрак Исх. 20, 21.), познал божественные тайны, и от себя научил богопознанию весь народ; так тоже самое домостроительство можно видеть и о сем великом муже.