Страница 24 из 29
Не возбранять согрешающим есть только грех, ибо если кто и живет законно, но прилепляется к беззаконным, тот бывает осужден от Бога, как соучастник в злых делах; почитай творящих добро и запрещай делающих зло; твердо и непоколебимо стой за православную веру, отрясая гнилыя еретическия учения, чтобы содержать то, чему научили нас апостолы, и что предали нам божественные отцы. Так подобает тебе мудрствовать и к той же истине руководить подчиненных тебе людей, не почитая ничего выше и богоугоднее сей царственной заботы".
Легко видеть, что святитель не ограничивает здесь теократической власти царя. Как и Грозный, он видит в царе вместилище веры, сосуд особой благодати, признает за ним вероучительную власть. Но по-иному ставятся здесь все ударения. Чем выше благодать, тем выше и ответственность. Царь не выше правды, но сам подчинен "правилу доброго закона" — конечно, нравственного и религиозного. Он облечен силой на врагов (Грозный любит говорить не о силе, а о "страхе" и "ярости"), но первое слово к нему о кротости и сострадании. Наставление о добрых советниках, конечно, имеет в виду частный вопрос об опричнине и разрыве с боярством, но оно связано с идеалом правды. И здесь за Филиппом, как мы увидим, стоит церковный голос прошлого.
В своих обличительных беседах с царем Филипп не раз имел случай подчеркнуть эти разделяющие их черты. "Соблюдай данный тебе от Бога закон… Ты поставлен от Бога судить в правде людей Божиих, а не образ мучителя восприять на себя… Не разделяй свою державу… и устрой воедино народ свой, ибо там лишь пребывает Бог, где единодушие и нелицемерная любовь… Прощай, да и тебе прощено будет… Всякий не творяй правды, и не любяй брата своего, несть от Бога". Правда, о которой учит святитель, не только право и справедливость, но и любовь. Заповедь прощения, очевидно, может относиться только к виновным — по терминологии Грозного, к злым. Даже злым, вместо ярости, царь должен показать лик любви. Между царем и святителем мы видим противоречие в понимании самых задач государственной власти.
Не менее решительно отрицает святитель и мнимую неподсудность царя наказующему голосу церкви. В этом весь смысл его исповедничества. Об этом он говорит с потрясающей силой. "Наше молчание налагает грех на твою душу и всенародную наносит смерть". На требование царя быть единомышленным с ним, отказавшись от обличения, святой восклицает: "Тогда, о государь, тщетна будет для нас вера наша, — и самое вочеловечение Господа… Я имею попечение о твоем спасении… Если умолчу о истине, да не поч-туся в чине епископа".
В словах св. Филиппа, переданных нам его житием, нет, особого учения и праве священства на светскую власть. Но если говорить не о власти, а о влиянии, или о власти слова меча духовного, то самый подвиг Филиппа свидетельствует о нераздельности для него царства правды: в государстве, как и в церкви, осуществляется та же правда Христова, и на страже ее поставлен он, епископ, который не смеет "молчать об истине".
Так во всех трех основных пунктах оригинальные идеи Грозного осуждены св. Филиппом, как грех, как неправда, как теократическая ересь. Нам остается показать, что точка зрения Филиппа была не столь "оригинальна", как мысль царя: что она представляла добрую традицию русской церкви.
Здесь мы встречаемся со следующей трудностью. Исследователи церковно-политических идей в древней Руси различают несколько оттенков в понимании православной теократии у русских духовных писателей и святых. При желании, эти оттенки можно свести к нескольким точкам зрения: преобладания церкви, преобладания государства, гармонии властей. Особенно богата развитием политических идей эпоха Ивана III и Василия III, пора ликвидации удельного строя и укрепления самодержавия. В какой же школе, у каких авторов искать канонического ответа?
Эта трудность отчасти рассеивается, когда мы подходим к эпохе Грозного. Она создала ряд светских публицистов, далеко удаляющихся от традиции. Но не у них, не у Курбского, не у Ивана Пересветова будем мы искать голоса русской церкви. Голос этот звучит не особенно громко, но явственно в устах митрополита Макария, наложившего отпечаток своей личности на целую эпоху, в соборных постановлениях (в "Стоглаве"), в литургическом чине. И здесь этот голос звучит однозначно. Получается впечатление, что борьба взглядов, волновавшая предшествующее поколение, улеглась. Победа досталась Иосифу Волоцкому и его ученикам, поборникам московского самодержавия. Сам Макарий может считаться учеником Иосифа. Но острые формулировки начала века смягчились. Теперь уже можно говорить о церковном каноне, облекшемся даже в литургическую форму. Исходя из него, мы можем возвращаться и к более радикальным основоположникам доктрины: к св. Иосифу, к митрополиту Даниилу. В стороне останутся памятники одиночных воззрений: бояро-фильская "Беседа Валаамских чудотворцев" или католическое "Слово кратко", иначе именуемое "О свободе церкви".
Митрополит Макарий с большой вероятностью считается составителем чина царского венчания 1547 г. и вдохновителем Стоглавого собора. В этих памятниках, как и в посланиях самого митрополита, живет одна идея — "симфонии", т. е. согласия властей, царской и священнической, хотя она обычно усвояется во многом отличному от русских книжников Максиму Греку. Нигде ни в чем не ограничивается власть царя в делах церкви, для которой он является "опасным хранителем", "исправителем и утвердителем" веры христианской. Обратной стороны церковной власти царя является участие церкви в делах государства. Тот же Грозный, который отрицал это право церкви в письмах к Курбскому, сам предлагает на рассмотрение и утверждение собора уставные грамоты земского самоуправления… "чтобы всякое дело и всякие обычаи строилося по Бозе в нашем царствии… И мы вашего святительскаго совета и дела требуем и советовати с вами желаем о Бозе". У русских пастырей нет вкуса к делам мирским. Они не считают участие в государственном деле своим правом, но иногда — своим долгом, как это выражено в одном политическом письме митрополита Макария в Литву. Начав с того, что "мы люди церковные, и нам до того дела нет" (т. е. до посольских дел государевых), владыка продолжает: "А мы, как пастыри христианские, боговенчанному самодержцу напоминаем, чтоб он с пограничными своими соседями имел мир и тишину".
Это участие церкви в делах мирских естественно потому, что и мир подвластен Христовой правде. В поучении царя в обряде венчания митрополит внушает ему "управити люди в правду", любить "правду и милость и суд правый, и "бояться серпа небеснаго". С этой идеей правды связана неразрывно идея милости и даже совета: "бояр же своих и вельмож жалуй и бреги по их отечеству, и ко всем же князьям и княжатам и детям боярским и к всему христолюбивому воинству буди приступень и милостив и приветен по царскому своему сану и чину". В полном согласии с этим идеал царя у Максима Грека: "Царь есть образ живой и видимый' Царя небеснаго, но Царь небесный весь естеством благ, весь правда, весь милость, щедр ко всем". Тому же Максиму принадлежит и удачная формула "правды и благозакония", по которым царь должен устроять свое царство. В отличие от Грозного, придавая самодержавию внутренний смысл, он готов считать "истинна и самодержца" только того царя, "который во еже правдою и благозаконием устрояти житейская подручников (подданных) прилежит". Конечно, правда царева требует кар для виновных и, Стоглав упоминает о "царской грозе", но эта гроза в концепции идеального царства решительно стоит на втором плане.
Указывать царю на правый путь его служения, обличать его, как и всех мирян, долг пастырей, прежде всего епископов, которые дают обет соблюдать его, не боясь смерти. Митрополит Макарий сознавал это столь же ясно, как и св. Филипп: "Егда рукополагахся… тогда… пред всем народом кляхся судбы и законы и оправдание наше хранити, елика наша сила, и пред цари за правду не стыдитись; аще и нужа будет мы от самого царя, или от вельмож его, что повелят ми говорити, кроме божественных правил, не послушати ми их, но аще и смертью претят, то никакож ни послушати их." Так пишет Макарий в своем ответе на предложение Грозного об ограничении церковного землевладения, выступая против казавшегося ему неправедным царского желания. И царь в своей речи пред собором напоминает владыкам эту их архиерейскую клятву, умоляя и сам их противодействовать всякому нарушению "божественных правил":