Страница 10 из 13
Кто, спеша сохранить от них свою собственность, не терял большей части имущества? Всякий не знакомый с морем не решался ли лучше пуститься в оное и изведать его опасность, нежели видеть их угрозы? Многие переходили из дома в дом, переселялись из улицы в улицу, из города в предместья. Как многие понесли разные убытки? Не имея при себе ничего, брали взаймы у других, только бы избавиться от злоумышления еретиков. 153
59) Они всем показывали себя страшными, со всеми вели себя высокомерно, всякому ставя на вид имя Царя и как угрожая его гневом, так споспешниками в лукавстве имея дука Севастиана, манихея и развратного молодого человека, также епарха, комита и лицемера католикоса. Многих дев, которые осуждали их нечестие и исповедывали истину, выбрасывали из домов, иных оскорбляли, когда они проходили по улицам, молодых людей из своего круга заставляли обнажать им головы и женам своим дали волю оскорблять, какую хотят женщину. Честные и верные женщины уклонялись и уступали им дорогу, они же, ходя подобно менадам и эринниям, почитали несчастьем, если не находили, кого обидеть, и со скорбью проводили тот день, в который не могли сделать зла. И вообще для всех были они столько свирепы и жестоки, что всякий называл их кровопийцами,убийцами,негодяями,подсмотрщиками, злодеями и всякими другими именами, только не христианами.
60) Подражая скифам, схватили они иподиакона Евтихия, мужа прекрасно служившего Церкви, и избив воловьими жилами по хребту почти до смерти, требовали, чтобы сослан он был в рудокопню, и притом не в какую-либо простую, но в ту, которая в Фено, где и осужденный убийца едва может прожить немного дней. Но что необычайно, не дали они Евтихию и несколько часов успокоиться после нанесенных ран, но настояли, чтобы немедленно был отослан, говоря: «Если так будет сделано, все устрашатся и будут уже заодно с нами». Но Евтихий отошел недалеко, в изнеможении от ран не мог достигнуть рудокопни и умер в дороге. И он скончался с радостью, приобретя славу мученичества; нечестивые же и при этом не устыдились, но, по Писанию, имея немилостивныя утробы 154 (Притч 12:10), к тому, что сделали, присоединили еще нечто сатанинское. Поелику народ просил за Евтихия и умолял о нем, то домоглись, чтобы захвачены были еще четыре мужа превосходных и благородных, в числе же их и Ермий, омывавший недвижимо больных, и дук, дав им много ударов бичом, вверг их в темницу, Но ариане, превосходя жестокостью и скифов, когда увидели, что скончались они от ударов, укоряли дука и грозили ему, говоря: «Напишем евнухам, что не сечет, как нам желательно». Услышав это и пришедши в страх, принужден был дук в другой раз бить этих людей.
А они, зная, за что бьют их и кем оклеветаны, не иное что говорили, но только: «Нас бьют, потому что стоим за истину, а не вступаем в общение с еретиками; бей нас, сколько хочешь, и тебя будет судить за это Бог». Так нечестивые хотели, чтобы и в темнице они бедствовали и умерли. Но народ Божий, улучив время, упросил за них, и едва через семь или более дней освободили их.
61) Ариане, как бы опечалившись, предприняли сделать нечто еще более жестокое и нечестивое, нечто для всех жестокое, но сообразное христоборной их ереси. Господь заповедал помнить о нищих, говоря: продадите имения, и дадите милостыню (Лк 12:33), и: взалкахся, и дасте Ми ясти: возжадахся, и напоисте Мя. Понеже сотвористе единому сих меньших, Мне сотвористе (Мф 25:35–40). Ариане же как действительно мудрствующие против Христа и в этом осмелились противоборствовать Его воле. Когда дук передал церкви арианам, нуждающимся и вдовам невозможно стало пребывать в них, и они садились на местах, указанных клириками, попечению которых вверены вдовы. Поелику же ариане увидели, что братия усердно 155 подают им и питают вдов, то стали их бить по ногам и прогнали, а подающих оклеветали дуку. И это сделано одним воином Динамием, было же приятно и Севастиану, потому что у манихеев нет милосердия, и подать милостыню нищему для них ненавистное дело. Отсюда новый повод к укоризнам, и в первый теперь раз выдумано ими судилище: человек был судим за благодеяние,подающегомилостынюобвиняли, облагодетельствованного били, хотели лучше, чтобы нищий был голоден, нежели чтобы желающий подать милостыню подавал ее. И сему-то еще у древних иудеев научились новые сии иудеи.
Ибо и те, видя, что слепой от рождения прозрел и долгое время бывший расслабленным стал здоров, благодетельствовавшего Господа обвиняли, а получивших благодеяние осуждали как законопреступников.
62) Кто же не удивлялся при этом? Кто не проклинал ереси и ее защитников? Кто не признавал, что ариане свирепее и зверей? Ибо скверные эти не приобрели той выгоды, для которой делали это, а напротив того, еще более увеличили общую к ним ненависть. Думали, что злоумышлением и страхом принудят иных вступить в ересь и с ними вместе отправлять богослужение, но произошло противное тому. Страждущие от них всё, что ни сделано было ими, переносили как мученический подвиг и не изменили, не отреклись от благочестивой веры во Христа, а смотревшие на ариан со стороны, даже и сами язычники, проклинали их как антихристов и как кровопийц, потому что род человеческий нищелюбив и сострадателен, ариане же утратили и смысл человеческий. Страждущие желали бы видеть благодеяние от других, но ариане, имея на своей стороне власть судей и особенно поощряемые дуком, не дозволяли другим оказывать эти благодеяния. 156
63) А что делали с пресвитерами и диаконами, как в присутствии дука и судей выгоняли их, выбрасывая из домов их домашних с помощью воинов и военачальника Горгония, наносившего удары, и как (что всего бесчеловечнее) с поруганием уже у скончавшихся расхищали хлебы, того невозможно выразить словом, потому что жестокость их превосходит всякое описание. Если бы кто и рассказал это, то может ли подумать, что сказано им что-нибудь? Или помянув о чем-либо первом, не найдет ли, что второе ужаснее первого, а за тем следующее еще ужаснее и второго? Все их предприятия и нечестивые дела исполнены убийства и злочестия. Столь коварны они сердцем и разнообразны в средствах, что стараются обольстить то обещанием покровительства, то денежными наградами, только бы, когда нет основательных убеждений, хотя этим произвести по-видимому какое-нибудь впечатление на простодушных.
64) Кто же после этого назовет их хотя бы просто язычниками, не говорим уже христианами? Кто предположит в них человеческий, а не, скорее, зверский нрав за жестокость и свирепость их дел? Они злее кровопийц, дерзостнее других еретиков, гораздо ниже язычников, лучше же сказать, далеко отстоят от них. Ибо слышал я от Отцов и верным почитаю слово их, что вначале, когда произошло гонение при Максимиане, Констанциевом деде, язычники скрывали у себя отыскиваемых братий наших, христиан, и часто сами тратили деньги, терпели заключение в темницах, только бы не стать предателями бежавших. Как сами себя, охраняли они прибегнувших к ним и готовы были за них бедствовать. А теперь чудные эти люди, изобретатели новой ереси, не иным чем отличающиеся, как только злоумышлениями, поступают совершенно 157 напротив того. Сами став исполнителями наказаний, стараются всех предать, строят укрывающим козни, равно почитая врагом и укрывающего, и укрываемого. Так они кровожадны, и Иудину лукавству поревновали эти злодеи.
65) И невозможно в должном виде изобразить, сколько сделано ими зла, разве сказать о них одно то, что, когда пишу и хочу перечислить лукавые их дела, приходит на мысль: ужели ересь сия не та ли упоминаемая в Притчах четвертая дщерь пиявицы, которая после стольких неправд, после стольких убийств не сказала еще: довлеет (Притч 30:15–16). Она еще мужается, ходит и отыскивает не узнанных ею, а кому успела нанести обиду, тех старается преобидеть снова. Ибо вот, после ночного нашествия, после причиненных ею зол, после гонения, произведенного Ираклием, не перестают еще клеветать Царю; они твердо уверены, что нечестивые им выслушиваются. Клевещут же, чтобы произошло нечто большее заточения, и непокорные их нечестиям были, наконец, умерщвляемы. Так и ныне Секунд, этот самый злой пентаполит, и равный ему в жестокости Стефан, приняв дерзость, зная, что если сделают и неправду, то оправданием послужит им ересь, когда увидели в Барке одного непокорного им пресвитера, а назывался он Секундом, был соименен, но не единоверен с еретиком, убили его, растоптав ногами. Убиваемый же уподоблялся святому, говоря: «Никто да не отмщает за меня пред судьями, имею своим отмстителем Господа, за Которого и терплю это от них». Но они не сжалились над говорившим это, не устыдились и дней, потому что убили его в саму Четыредесятницу.