Свт. Афанасий Великий

Свт. Афанасий Великий

ЗАЩИТИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

АФАНАСИЯ ПЕРЕД

ЦАРЕМ КОНСТАНЦИЕМ

11. Защитительное слово Афанасия, архиепископа александрийского, перед царем Констанцием

1) Зная, что с давних лет ты — христианин и от предков боголюбив, смело теперь защищаю дело свое: ибо воспользовавшись словами блаженного Павла (Деян 26:2), его делаю за себя ходатаем пред тобою, так как известно мне, что он проповедник истины, а ты, боголюбивейший Август, охотно внимаешь словам его.

О делах церковных и о составленном против меня заговоре благоговению твоему достаточно засвидетельствовало писанное столь многими епископами. Также раскаяние Урзация и Валента довольно всем показало, что не было никакой правды в их обвинениях. Столько ли значительны свидетельства других, сколь значительно ими сказанное, когда написали они: «Мы лгали, выдумывали, все сказанное на Афанасия — чистая клевета»? Добавлением же к очевидному доказательству, если соблаговолишь доведаться, послужит то, что обвинители при мне ничего не доказали на пресвитера Макария, без меня же, наедине делали, что хотели. Но о таковых действиях первоначально Божий закон, а потом и наши законы определили, что не имеют они никакой силы. И из сего, конечно, и твое благоговение, как правдолюбивое и боголюбивое, усмотрит, что свободен я от всякого подозрения, а обвинителей моих признает клеветниками.

2) О доносе же, какой сделан на меня твоему человеколюбиюкасательноблагочестивейшегоАвгуста, блаженной и вечной памяти брата твоего, Констанса (так как враги разглашают и осмелились писать это), прежние доносы достаточно доказывают, что и он несправедлив. Если бы и другой кто стал говорить это, то дело было бы и тогда сомнительно, имело бы нужду во многих доказательствах и личных уликах. А если те же, кем выдумано прежнее, сложили и это, то прежним не в полной ли мере доказывается, что и последнее выдумано? Поэтому опять говорят наедине, думая, что можно ввести в обман твое богочестие. Но они ошиблись, не как им хотелось, выслушал ты их, но по великодушию своему дал и мне возможность оправдаться. Если не вдруг ты подвигся и наложил наказание, то не иное что значило сие, но то, что как правосудный Царь ожидаешь оправдания от обвиненного. И если удостоишь выслушать оное, то уверен, что и в этом осудишь продерзливых и не боящихся Бога, который заповедал: ничтоже ложно от языка цареви да глаголется (Притч 24:22).

3) Подлинно стыжусь оправдываться в том, о чем, думаю, не упомянул бы уже и сам обвинитель в моем присутствии, ибо в точности известно ему, что и сам он лжет, и я не повредился столько в уме и не дошел до такого исступления, чтобы можно было предположить о мне, будто бы помыслил даже что-либо подобное. Посему, если бы спросили меня другие, не стал бы я отвечать, чтобы слушающих не оставить в недоумении даже на время моего оправдания. Перед твоим же благоговением оправдываюсь громким и ясным голосом и, простерши руку, как научился у апостола, свидетеля Бога призываю на мою душу (2 Кор 1:23). И как написано в царственных историях, да позволено будет и мне сказать: свидетель Господь и свидетель Христос Его (1 Цар 12:5), что о благочестии твоем никогда не упоминал я худо пред братом твоим, блаженной памяти благочестивейшим 42 Августом Констансом, и не раздражал его, как наклеветали эти люди. А если когда входил я к нему, и при мне упоминал он о твоем человеколюбии (было же это, когда Фаласс прибыл в Питивион, а я жил в Аквилеи), то (свидетель Господь) упоминал я о твоем благочестии и говорил то, что Бог да откроет душе твоей, чтобы донесших тебе на меня осудил ты за клевету. Прости, человеколюбивейший Август, в том, что говорю тебе это, и удостой меня великого твоего снисхождения.

Ни христолюбивый Констанс не был так легкомыслен, ни я столько дерзок, чтобы вести нам разговор о подобных вещах и мне клеветать брату на брата, перед Царем отзываться худо о Царе. Не обезумел я еще, Царь, и не забыл, что говорит Божие слово: и в совести твоей не клени царя; и в клети ложницы твоея не клени богатаго: яко птица небесная донесет глас твой и имей криле возвестит слово твое (Еккл 10:20). Если же не остается скрытым, что и наедине говорится о вас — царях, то вероятное ли дело, чтобы стал я говорить о тебе в присутствии Царя и при стольких предстоящих? Ибо никогда не видал я брата твоего один, и он никогда не беседовал со мною одним, напротив же того, всегда ходил я к нему с епископом того города, где жил, и в присутствии там других. Вместе являлись мы к нему, вместе и уходили. Об этом может засвидетельствовать Фортунатиан, епископ Аквилейский, то же в состоянии сказать отец Осия и епископы: Криспин Патавский, Лукилл Веронский, Дионисий Лиидский и Викентий Кампанийский. Поелику же скончались Максимин Триверский и Протасий Медиоланский, то может засвидетельствовать бывший магистр Евгений, потому что он стоял при дверях и слышал, о чем просили мы Царя и что соблаговолил он сказать нам. Почему, 43 хотя и этого достаточно для доказательства, однако же дозволь пересказать и причину моей отлучки, чтобы и за это осудил ты доносивших на меня напрасно.

4) По отбытии из Александрии, отправился я не ко двору брата твоего и не к кому-либо другому, а единственно в Рим и, предложив Церкви о своих делах, о чем только и была у меня забота, проводил время в церковных собраниях. К брату твоему не писал я, кроме того случая, когда Евсевий написал ему против меня, и мне, будучи еще в Александрии, нужно стало защищаться, и когда по повелению Констанса изготовить списки Божественных Писаний сделал я и отослал их. Ибо, защищаясь перед твоим богочестием, должно мне говорить правду. Итак, по прошествии трех лет, в четвертый уже год пишет он ко мне, приказывая явиться к нему (был же он в Медиолане). Расспрашивая о причине (ибо не знал ее, свидетель в том Господь), осведомился я, что некоторые епископы, пришедши к нему, просили написать к твоему благочестию о том, чтобы составить Собор. Поверь, Государь, так было дело, и я не лгу. Посему, прибыв в Медиолан, увидел я великое его человеколюбие, потому что соблаговолил видеть меня и сказать мне, что написал и послал к тебе, прося составить Собор. Когда же я жил в сказанном выше городе, снова послал меня в Галлию, куда прибыл и отец Осия, чтобы оттуда отправиться нам в Сардику. По окончании же Собора, когда жил я в Наиссе, писал он ко мне, и отправившись оттуда, проживал уже я в Аквилее.

Здесь застигло меня письмо твоего богочестия, и отсюда опять вызванный блаженной памяти Констансом и возвратясь в Галлию, таким образом, прибыл я к твоему благочестию. 44

5) Какое же место или какое время наименует обвинитель, где, как доносил он, говорено мною подобное? Или в чьем присутствии дошел я до безумия — произнести такие слова, какие будто бы, как лгал он на меня, вымолвлены мною? Кто подтверждает это? Кто этому свидетель? Ибо, яже видеста очи его, то должен он говорить, как повелевает Божественное Писание (Притч 25:8). Но обвинитель мой, конечно, не найдет ни одного свидетеля тому, чего не было. А свидетелем в том, что не лгу, сверх истины, имею и твое благочестие. Ибо зная, что ты весьма памятлив, прошу привести себе на память слова, какие произносил я, когда благоволил ты видеть меня в первый раз в Виминакии, во второй — в Кесарии Каппадокийской и в третий — в Антиохии. Отзывался ли я при тебе худо об огорчившем меня Евсевии? Чернил ли кого из обидевших меня? Если же не очернил я тех, против кого должно было мне говорить, то какое было бы безумие перед Царем говорить худо о Царе и брата ссорить с братом? Умоляю тебя: или вели обличить меня в лицо, или осуди доносчиков и будь подражателем Давиду, который говорит: оклеветающего тай искренняго, сего изгонях (Пс 100:5). Что касалось до них, то они совершили уже убийство, ибо уста лжущая убивают душу (Прем 1:11), но препобедило твое великодушие, даровав мне свободу оправдываться, чтобы и они могли быть осуждены как упорные и клеветники.

Это пусть будет сказано о благочестивейшем блаженной памяти брате твоем, потому что и из этого немногого, по данной тебе от Бога премудрости, можешь предположить многое и дать суд о выдуманном обвинении.

6) О другом доносе — писал ли я к похитителю власти (имени его не хочу и упоминать), 45 умоляю тебя, исследуй и суди, как тебе угодно и через кого заблагорассудишь. Чрезвычайность этого доноса изумляет меня и приводит в великое недоумение. И поверь, боголюбивейший Царь, неоднократно рассуждая сам с собою, не верил я, чтобы мог кто дойти до такого безумия и солгать что-либо подобное. Поелику же и это разглашаемо было арианами, и они хвастались, что приложили и список с письма, то еще более изумился я и, проводя ночи без сна, входил в состязание с обвинителями, как бы они были предо мною: то внезапно испускал сильный вопль, то немедленно, слезно вздыхая, молил Бога благосклонным для себя найти слух твой. Но и действительно, нашедши его таким по благодати Господней, снова недоумеваю, какое положить начало оправданию. Как скоро решаюсь говорить, всякий раз удерживает меня ужас приписываемого мне поступка.