Тайна примирения

Таков сложившийся стереотип мышления у человека, приходящего в храм: после исповеди мне должно стать хорошо, легко и радостно. И в первый раз войдя в храм, принося свою обвальную жизнь: жуткую совершенно, в грехах, в поступках ужасных, не осознаваемых до конца, – люди приходят не с тем, чтобы разобраться, что они натворили, а с тем, чтобы сказать: «Мне плохо, я хочу, чтобы мне стало хорошо». Как приятно придти в храм время от времени, исповедоваться, почувствовать: «Ух, как легко», – и продолжать жить обычной жизнью, совершенно не похожей на христианскую.

Но исповедь не обязательно должна приносить человеку наслаждение и удовольствие. Хотя об исповеди много сказано утешительных слов в Евангелии, о том, сколько на небесах радости будет об одном грешнике кающемся (Лк. 15, 7). На небесах она действительно существует, но это не значит, что кающийся грешник приходит затем, чтобы эту небесную радость взять себе и, отходя от исповеди как ни в чем не бывало, облегченно вздыхать: «Ну, слава Богу, все прошло, я все рассказал о себе и теперь ни за что не отвечаю». Как будто Бог не все знает о человеке. Если бы мы себя видели, как нас видит Господь, то просто не смогли бы существовать на Земле от отвращения к самим себе. Я вокруг себя такого натворил, что мне плохо, но я прихожу на исповедь и жду, что мне станет хорошо. Почему? Не для того дано Богом это Таинство. Если ты плохо поступил, то живи с этим и научись переживать то, что ты сделал, как рану.

Каждый человек должен внимательно посмотреть на себя: насколько его приход ко Христу, его исповедание собственной веры есть настоящее желание обнищать для Христа, отказаться от всего того, что несешь в себе ложного, не евангельского, не того, что Церковь преподает, как идеал Истины. Церковь это то место, где человек должен служить и приносить себя в жертву Богу и людям, где он должен нести свой крест, сораспинаться Христу, быть мужественным, кровь свою за других проливать.

Конечно, приход ко Христу не означает, что мы сразу становимся идеальными. Но вопрос в образе нашего пришествия ко Христу: готовы ли мы по-настоящему обнищать, готовы ли представить себя обнаженным перед истиной? Не несем ли мы в себе желание к этой истине прилепить несколько ярлыков и сделать вид, что это тоже христианство.

Душа наша на свет является со старым; и если не отнять у нее этого старья, она так и останется старою, не вкусив новинки.

Св. Феофан Затворник

Человека, который избрал себе широкий путь, ветхий человек не мучит, он с ним примирен, и жить ему более или менее удобно. Самое главное, что в нем вызывает болезненность, это само учение Церкви, которое не совпадает с его ложными представлениями, и с которым он начинает бороться, воспринимая свой протест, как некий путь борьбы за истину и свое несение креста. В остальном же, чаще всего человека, который живет иными идеалами и имеет что-то еще, кроме Христа, ветхий человек не сильно тревожит.

Другое дело, если человек приходит ко Христу действительно с желанием обнищания, если евангельский юноша не уходит от Христа, а все-таки готов раздать свое богатство нищим, если он окончательно решил для себя, что нет у него пути, кроме христианского, нет никакой другой истины, она ему не нужна, ему хорошо со Христом, ему хорошо в Церкви. Теперь мы говорим о тех, кто сделал решительный шаг ко Христу, встал на путь, который потому-то и назван узким, что человек приходит с желанием истины, но ею еще не обладает.

В этот момент начинается протест ветхого человека, его стремление победить человека нового. Ветхий человек, по слову апостола Павла, начинает проявлять себя во всем своем безобразии, и его постепенное истлевание является наиболее невыносимым и составляет основную тяжесть узкого пути: оно мешает нашей молитве, нам хочется поскорее закрыть молитвослов и включить телевизор; оно мешает нам соблюдать посты. Эта внутренняя тяжесть заставляет нас искать какого-то отдохновения, расслабления, удовольствия в чем-то таком же ветхом.

Неспособность справиться с ветхим человек чаще всего и рождает уныние в наших сердцах и тяжелую проблему, как соединить в себе категоричность евангельских требований и себя самого. Пришел я ко Христу или не пришел? С Ним я или не с Ним, если до сих пор остался со всеми своими мерзкими привычками, с которыми был и раньше, до Крещения? Это состояние нашего возмущения, или уныния, или отчаяния, какой-то тяжести на душе, – признаки истлевания ветхого человека. Если мы чувствуем боль, значит ветхий человек в нас истлевает. Значит, мы еще как-то живы, у мертвого ничего не болит.

Вот это и есть самая настоящая духовная борьба. Запах гнили ветхого человека часто лишает нас представления даже о своей настоящей вере, потому что он бывает настолько силен, что кажется, будто эта ветхость и есть мы сами.

Ветхость часто нас побеждает, заставляет возвращаться к себе прежним. И может так случится, что человек-христианин поверит в свою ветхость, откажется о духовной борьбы, не захочет идти ко Христу. Однажды придя ко Христу, человек может вдруг оказаться без Него, уйти восвояси и не вернуться. Блудный сын вернулся, а мог бы и не вернуться. Случается и такое.

Евангельский сын уходит из Дома только один раз. И возвращается он к отцу в Дом тоже один раз. А я все время бегаю из Дома и вокруг него. Не умею ни жить в нем, ни пасти свиней вдали от него.

Арх. Иоанн Сан-Францисский

В известной притче о блудном сыне можно порадоваться разрешению этой тяжелой ситуации: все было так плохо, а стало хорошо. Все кончилось хорошо, потому что отец очень любит своего сына. Сын все расточил, а отец его все равно принял (см.: Лк. 15, 11-32)

Но не каждый, кто вот так уходит от Бога, бездумно расточая Его дары, возвращается. Кто-то навсегда остается есть свиную пищу, которая к величайшему сожалению, многих устраивает. Сын не мог с этим примириться, не мог насыщаться свиными рожками, а кто-то вполне может ими питаться, вполне может в этом месиве копошиться, так что иногда не разберешь, где свиньи, а где люди.

Что такое эта «чужая страна», о которой говорит притча? Это не блудилища, не какие-то страшные притоны разврата, это наш привычный мир, оставшийся без Бога, положивший законом своей жизни совсем другое: он жаждет другого, питается другим и кормит своих чад не тем, что Господь нам подает, не тем, что приводит в жизнь вечную, а тем, что свиньи едят. И для многих христиан этот мир стал своим, не чужим. В Евангелии о нем сказано, как о стране далекой, стране чужой. Мир – чужбина, а Отечество – Царствие Небесное. Отечество – это Церковь, это мир Христов, это закон Божий, – вот что такое Отечество наше, где Господь царствует, изгоняя из нас всякое самолюбие, всякое желание что-то по-своему сделать, чтобы мы сумели принять то, что Господь нам дает.

«Все Мое, – говорит Он сыну, – твое» (Лк.15, 31). Каждому из нас говорит Господь эти слова, и каждый из нас поступает с Его дарами по-своему. Старший сын поступает по-своему. И младший сын поступает по-своему. А мы говорим: «Дай нам – мое, чтобы оно не было нашим: Твоим и моим, – а стало только моим». Мир живет этим главным законом, чтобы твое было твоим, а мое моим: мои проблемы – моими, а твои – твоими; чтобы между людьми никогда не было никакого соединения. «Мое» – вот главное слово, пароль этого мира.

Если человек живет в таком мире, эта пища ему становится необходима и желанна, он может ей насыщаться, чувствовать себя при этом совершенно комфортно, на своем месте: расширять хранилища, умножать это мое и вытеснять из своей жизни все остальное. Конечно, это лишь иллюзия: насытиться этой пищей человек не может и всегда будет испытывать голод и жажду, но само чувство пожирания становится привалирующим.

К сожалению, не каждый сможет очнувшись встать и сказать: «Что же я, безумец, делаю, ведь в доме отца моего все наше».

Эта притча нам для того и дана, чтобы мы все-таки испугались очень простой вещи: что страна далекая – моя, этот мир чужой – мой, чтобы нам стало страшно, чтобы мы очнулись, как этот блудный сын, нашли в себе силы встать, возненавидеть эту свиную пищу, взглянуть на небо и сказать: «Отче, согрешили на небо и пред Тобою и не достойны называться Твоими детьми. Прими нас хотя бы в число Твоих наемников», – и начать свой путь к Богу, настоящий труд духовный, лишенный всякого саможаления, всякого, если хотите, утешения, для того только, чтобы мы смогли, подобно евангельскому сыну, воспрянуть и вернуться к Богу.