Страница 55 из 75
В первом случае мужчина, одержимый блудной страстью, не иначе может чувствовать удовлетворение, как только причиняя своей жертве жесточайшие мучения (садизм).
Поэт А. Полежаев так описывает одно из собственных похождений в доме греха:
Как лютый волк, стремится Саша На деву бледную одну,
И распростерлася Дуняша,
Облившись кровью, на полу.
Какое страшное смятенье,
И дикий вопль, и крик, и рев,
И стон, и жалкое моленье Нещадно избиенных дев\..
(«Сашка»)* (*Полежаев А. И. Стихотворения. СПб., 1889. С. 458. — Прим, составителя.)
Таким образом, если всего этого не будет, то и наслаждения не появится.
В другом случае, мужчина, наоборот, чувствует удовлетворение только тогда, когда не он женщине, а она ему причиняет страдания (так называемый мазохизм). Наш писатель И. С. Тургенев, наблюдая у себя эту извращенную склонность, так говорил однажды поэту А. Фету: «Я только тогда блаженствую, когда женщина каблуком наступит мне на шею и вдавит мое лицо носом в грязь»41.
Стоит только вспомнить, с какой легкостью Тургенев променял родину, свое положение известного писателя, бо-229-
гатого помещика, пренебрег своим самолюбием и достоинством человека, которого так почитало культурное общество на положение всеми пренебрегаемого приживальщика в доме известной Виардо, чтобы понять, что эта страсть не так мала, как может показаться с первого раза.
42
В заключение приведу слова Лафкадио Херна , атеиста, отрицавшего христианство, погрузившегося в синтоизм и буддизм и пришедшего, независимо от какой бы то ни было «мистики», но только посредством биокосмического метода, к следующему выводу в конце своих размышлений над природою и ее законами:
«Но разве эти факты из биологии насекомых [о которых он рассуждал], дающие нам возможность многое предвидеть в будущей человеческой эволюции, не дают нам права делать очень важные заключения об отношении этики к космическому закону? Очевидно, высшее развитие недоступно тем, кто еще не освободился от пут эгоизма, осужденного нравственным опытом всех времен. Очевидно, величайшая сила— сила самоотвержения. И никогда не достигнут высшей власти сладострастие и жестокость».
Это — приговор злу цивилизации от воспитанника самой цивилизации. Здесь можно было бы и закончить наши рассуждения. Впрочем, прибавим следующее.
Христианин, после всего этого, имеет полное право отрясти от ног своих прах, насевший от культуры, сделаться «сумасшедшим» и — бежать. Бежать ко Христу, Его кротости, милосердию, любви. Откликнуться на Его призыв:
Приидите ко Мне ecu труждающиися и обремененнии... научитеся от Мене, и ни от кого другого, потому что никто и не способен научить, яко кроток есмъ и смирен сердцем... и Аз упокою вы (Мф. И, 28-29).
-230-
§ 3. Уныние и леность.
Уныние, тоска, скука, нерадение, леность, праздность (апатия, сплин — в ученых книжках1 и «культурном» обществе) — все страсти одного и того же порядка и различаются между собою только по степени и виду расслабления, вызываемого демоном в человеке: иногда он давит на сердце, иногда на тело, один раз сильнее, а другой — слабее.
Поэтому я скажу только о двух главных страстях этого рода, с преимущественным воздействием одной на душу, а другой на тело. Говорю с «преимущественным», потому что в действительности обе страсти тесно переплетаются друг с другом. Посему есть возможность сразу говорить о них обеих вместе.
«...Из всех восьми предводителей злобы дух уныния есть тягчайший», — говорит св. Иоанн Лествичник . Действительно, против каждой страсти служит врачевством противоположная добродетель (например, против чревоугодия — воздержание, против сребролюбия — нестяжание, гордость смирением побеждается и т. д.), против уныния же нет такой специальной добродетели. Вот почему у святых отцов она называется иногда «всепоражающей смертью», ибо для своего уврачевания требует многих сил и ведет за собою все пороки и тысячи зол, вплоть до отвержения мирянами самой идеи личного спасения, а у монахов
— до снятия мантий и возвращения в мир. Но зато и ни одна страсть не доставляет подвижнику столько венцов, как уныние . В борении с этой-то страстью и познается, как кто служит Богу — нелицемерно или лукаво и нерадиво; соответственно этому и награждается.
Когда, где и как нападает на человека бес уныния?
Об определенном времени нападения можно говорить разве только относительно монахов-отшельников.
Во времена древних отцов-пустынников4 враг искушал их обычно около полудня, когда солнце стояло в зените и от жара, которым начинала дышать пустыня, тело и ум естественным образом слабели. Особенно после бессонной ночи, проведенной на молитве. А до подкрепления себя пищею было еще далеко, ибо ее вкушали только к вечеру или по заходе солнца. Тогда бес наводил на них уныние, страх,
-231-
что труды твои бесполезны5, боязнь, что захвораешь и помочь на старости лет некому будет6, и просто омерзение к давно облагоуханному молитвой месту, от которого якобы пользы нет. Не бояться именно этого демона и убеждает Господь, когда через пророка говорит подвижнику: Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящая во дни... и беса полуденного —ЗИрй «миккетев цакхарайм», LXX: бащоѵіои ^son^Ppivou) (Пс. 90, 6).
Что же касается грешных мирян, живущих по своей воле и как вздумается, хорошо высыпающихся, с утра наедающихся, в полдень подкрепляющихся, то демон уныния нападает на них в разное время и в связи с другими обстоятельствами. Но бывают случаи, когда демон действует не менее прилежно и с той строгой аккуратностию во времени, что и в предыдущем случае.
Приведу пример.
В письме к своей жене от 18 июня 1871 года Лев Толстой пишет: «С тех пор как я приехал сюда*, (*В степь, на кумыс, где, понятно, ни развлечений не было, ни вечного приема гостей, какие бывают в барской усадьбе, в которой для разнообразия то покосить немножко можно человеку, чтобы застоя благородной крови не было от долгого сиденья, то верхом проехаться и тому подобное. — Еп. Варнава.)
каждый день в шесть часов вечера начинается тоска, как лихорадка, тоска физическая, ощущение которой я не могу лучше передать, как то, что душа с телом расстается»8.
Небезынтересно отметить при этом некоторую подробность. «Врач посещает больных поутру, — говорит св. Иоанн Лествичник, — а уныние находит на подвижников около полудня»9. Так как Толстой далек был от христианского подвига10, то бес выбрал для визита к нему другое время: соответственный11 час, но вечерний.
Нужно еще и то сказать, что мирские жилища и селения он не очень часто посещает, ибо делать ему там нечего. Жизнь общественная так усложнена разнообразными развлечениями и удовольствиями, что при приближении сего беса люди заранее от него баррикадируются всевозможными способами. Самое большее, что ему остается, это искушать людей скукой в промежутках между двумя увеселениями.
Но увидев келью отшельника или человека, желающего посреди людей жить, как в пустыне, то есть мало говоряще--232го, себе внимающего, знакомств не ведущего, демон уныния, — говорит преп.
12
Иоанн, славный досточудный игумен Синайский , — «улыбается и, приблизившись к нему, вселяется подле него».
Раз напав на человека, бес уныния истощит на нем все свои средства, чтобы отвлечь от доброделания. Действует же в указанных в начале этой статьи направлениях.
Святые отцы живописно рисуют картину искушения этим бесом
13
подвизающихся . Но нужно быть большим подвижником, чтобы заметить на себе, как справедливы их слова. Каждый из начавших спасаться, после известного промежутка времени, когда ему все удается легко, молится в охотку, в церкви стоится нетягостно (хотя бы службы были ежедневны и очень продолжительны), все вокруг наполнено благодатью, спасение совершается быстро и так далее, — после этого периода благодати14 каждый испытывает приступы реакции, то есть отвращения от всего, чем человек доселе только и жил, восхищался и упоевался.
К домашней своей обстановке, к самой комнате, начинает искушаемый чувствовать омерзение, то же и к братьям и сестрам по духу. Почему? — «Нерадиво» и «недуховно» живут. Раньше любил такой человек побыть наедине, почитать душеспасительную книгу, помолиться, теперь делается ему тошно, «бежал бы куда глаза глядят», только бы не оставаться в скучной домашней обстановке, где окружающие «не думают нисколько о спасении» сами и другим не дают спасаться. Стонет, вздыхает, ропщет, что «ничего у него не выходит» и не выйдет, пока будет находиться в этом обществе, а вот если бы уйти в другое место, все стало бы опять хорошо. А если это человек, уже несколько поработавший над собою и кое-что приобретший, то демон уныния внушает ему новый помысл: «Не ценят твоих трудов... Можешь уже управлять другими, существенную пользу людям приносить, а здесь таланты даром пропадают, и никто не назидается от тебя...» И начинает ему нахваливать другие монастыри, иные места, якобы «очень удобные» для спасения. «Лучше не сыскать...» А здесь — «невозможно, никак невозможно спасаться...» Там и люди не те, и «греха меньше», и «тише», и все прочее...