Страница 48 из 115
А нам это «галявит» очень нравилось.
Некоторые слова еще обтесываются.
Раньше температура была «тимантулька».
Сегодня слышу — говорит про свою куклу:
— Надо ей тиримпатуру смерить.
— Что, что у нее?
— Тиримпатура.
И при этом старается выговорить каждую букву отчетливо.
12.3.61.
Мама вчера очень поздно легла, ночью ее разбудила Маша, просила пить. Вторично заснуть было трудно. К утру же мама разоспалась, видела себя во сне на «старинном» балу. Видела себя молоденькой девушкой. Танцевала в белом платье. Играла музыка. И вдруг вальсирующая мамся наша слышит:
— Мама! Мама!..
— Думаю, это не меня зовут. Это — какую-то взрослую женщину.
Открываю глаза и вижу — Машка сидит на своем диване и смотрит на меня.
— Мамочка, ты что во сне видела?
— Я бал видела.
— А я тоже сон видела.
— Что же ты видела?
— Я видела, что наш Кисоня во сне смеялся!
. . . . .
Прохожу мимо столовой и вижу сквозь стеклянную дверь: Машка сидит на тахте, держит двумя руками крохотную бумажку от шоколада и читает что-то вслух кукле Эмме, которая сидит рядом.
Приоткрыл дверь, заглянул.
— Я ей читаю, — говорит Маша.
— Это что — газета?
— Да… газета… Хрущёв…
. . . . .
Сегодня утром Машка сочинила стихи:
Расшумелся шар земной,
И пропал он под водой.
Стихи эти ей очень нравятся. Объясняла: написала эти стихи потому, что вспомнила, как один раз ходили на Неву и как там было красиво.
Я маме говорю:
— Маше вспомнилось, как вы с ней и с бабушкой ходили на Неву.
Думал, когда они октябрьскую иллюминацию смотреть ходили.
— Не с мамой, а с тобой, — перебила меня Маша.
И я сразу вспомнил темный осенний вечер, домик Петра Великого, спуск к Неве между двумя драконами…
Как видно, сильное впечатление произвело на Машу это зрелище: густая черная вода, шум невской волны… Но откуда шар земной?
Когда я пришел завтракать, она записывала свои стихи! Да! Собственноручно записала (консультируясь в некоторых случаях со мной и с мамой) обе строчки.
Я спрашиваю:
— Ты что — писательница?
— Да, — ответила она. — Буду… Может быть.
А стихи, надо сказать, страшноватые.
16.3.61.
Вчера не гуляла. Весь день играла, читала, слушала мамино чтение, разглядывала со мной «Мурзилку» и «Костер». В «Костре» понравились рисунки Харкевича к повести Бикчентаева «Дочь посла»: на девочку напала змея, девочка играет с обезьянкой, мальчик тонет и прочие заманчивые ужасы.
. . . . .
Утром сегодня спутала, обмолвилась:
— Звонильник не будил еще?
. . . . .
— Видел, какое сегодня солнышко?
— Да, видел.
— Где ты видел?
— Во сне.
— А-а-а, в своем «восне» ты видел?!
17.3.61.
Вечером была у меня. Слушала с интересом далеко не лучшую, довольно-таки тягомотную житковскую книгу «Что я видел».
. . . . .
Приходит мама и с трагическим юмором сообщает:
— Хороша у нас Машка! Очень своевременно цитирует:
Лучше, мама, не пищи, —
Ты мне няньку поищи
Нет, дочка, довольно! Обойдешься без няньки, большая уже…
22.3.61.
Мама с Машей ходили в гости к тете Леле Мороз.
По пути мама показывала Машке все достопримечательности.
Показала Медного всадника. Потом показала собор. Машу заинтересовали ангелы на кровле. Она привыкла, что почти все, о ком она спрашивает, уже умерли («А где теперь Петр Великий?» — «Он уже умер». — «А где Пушкин?» — «Он умер».).
Так и тут.
— А где теперь ангелы? — спросила Машка.
. . . . .
Рано утром мама проснулась:
— Маша, зажги свет!
— Нет, не зажгу.
— Это почему?
— Надо сказать: «Пожалуйста, зажги».
Это называется — перезавоспитали!
. . . . .
Вчера показывал Маше открытки с видами Ленинграда.
Показал фальконетовского Петра:
— А это кто?
(Видела этот памятник несколько раз, на днях проезжала мимо него с мамой.) Сморщила лобик. Думает.
— Мягкий знак?
Смотрит на меня. По глазам вижу — сама чувствует: что-то не так.
— Ой, как это? Мягкий… всадник? Мятный всадник?!
. . . . .
Утром сегодня:
— Мама, ты уже ела?
И быстро, не дождавшись ответа:
— Скажи: «Как видишь».
Знает уже все речевые штампы родителей.
. . . . .
Писал вчера большими печатными буквами у нее на глазах:
Маша пила чай.
Мама пила какао.
Папа пил воду.
Бабушка пила молоко и так далее.
И Машка довольно бегло читала. Впрочем, «бегло» — не то слово. Долго смотрит на бумагу, пожимает плечами, ерзает:
— Не знаю. Не могу.
А потом сразу:
— Тетя Ляля пила кофе.
Главное — понять, в чем фокус. Очень мешает, что буквы «эн», «эм», «бе», а не «б», «в», «н».
29.3.61.
Вчера были у нас две московские дамы. Машка, как всегда при гостях, была хороша, мила, благонравна, чего нельзя сказать о гостьях. Хотя обе дамы педагогессы, ведут они себя при детях постыдно.
Есть отвратительная манера обращения с детьми: сюсюканье.
Но есть еще более ненавистный мне вид разговора с ребенком, когда взрослые развлекают себя малышом, растлевают его своими взрослыми похабностями и пошлостями.
— Ну как, Ваня, не выпиваешь еще? А жениться как — не собираешься?
— Машенька, маникюр ты скоро будешь делать?
— Смотрите, как она поглядывает на Семена Сергеича. Ох, берегитесь, Семен Сергеич! — и тому подобное.
Бывало, что в таких случаях я брал Машку за руку и выходил из комнаты.
. . . . .
Играла со своим любимчиком Чиполлино, взяла его за ноги и стала крутить. Бац! — ноги отлетели. В другую сторону летит туловище, а проросшая зеленым луком голова — та и вовсе закатилась под диван.
Умоляла меня:
— Почини!
Не раз чинил ее кукол. Но тут починить невозможно.
— Погиб, — говорю, — твой Чиполлино.
— Как погиб?!! Он же игрушечный.
— Игрушки, Маша, тоже погибают.
. . . . .
Была у нас в гостях тетя Минзамал. Машка ей рассказывает:
— Ты знаешь, какая у меня беда случилась. Чиполлино у меня сломался.
— Ничего, ничего, — равнодушно говорит Минзамал.
И это равнодушие взрывает Машку.
— Что «ничего»?!! Ты разве не знаешь, что он был мой любимчик?!
Тетрадь десятая
31.3.61. Ленинград.
Мама при мне (и для меня) спросила у нее:
— Маша, какое время дня ты больше всего любишь? Утро? Вечер? После обеда? Ночь?
Машка вспыхнула. Давно не видел, чтобы она так краснела.
— Это — сервиз, — говорит она. — То есть сюрприз.
Никак не может установить разницу между этими тремя словами. И я еще раз поправляю ее:
— Секрет!
А маме она (раньше) сказала, что любит больше всего раннее утро, когда она из своей кроватки перебирается к своей Эликошечке и целует ее.
Позже, наедине, я сказал Элико:
— Зачем же ты громко говоришь о таких интимностях?
— Я же только при тебе.
— И при мне не надо. Это же действительно «сервиз».
. . . . .
Сейчас зашел к ней. Рисует.
— Посмотри, как я хорошо нарисовала! Можно даже на стену вешать.
Девочка-грузинка. Лес. Цветы. Солнце. Кусты. На кустах висит почему-то кепка. Я посоветовал нарисовать еще голову волка, который выглядывает из-за куста.
Маша говорит:
— Эта девочка у меня дрессированная.
— Волк, наверно, дрессированный? А девочка — дрессировщица?
— Да, — соглашается она.
Я посоветовал:
— Пусть она будет артистка, дрессировщица. И пусть пойдет в лес и найдет в лесу маленького волчонка. И выучит его всяким штучкам, и он будет выступать в цирке. А теперь ты цирк нарисуй.
Кажется, сейчас рисует цирк.
Пойду проверю.
. . . . .
Нет, рисует, наоборот, «дремучий лес».
— Я цирк не умею рисовать.
И в самом деле: откуда же ей уметь. Никогда еще не бывала.
1.4.61.
Утром сегодня прибежала будить меня. Сует мне в лицо свои руки:
На… посмотри!..
И объясняет:
— Ногти! Ногти!.. Растут? Выросли?
2.4.61. Воскресенье.
Вчера были в Пушкине. День рождения тети Ляли. Для Машки эта поездка — событие. Она знала, что у нее появилась маленькая племянница и одно время даже сердилась, когда ее называли «тетей». Хотела, конечно, посмотреть Кулемушку, но особого рвения не проявляла.
И вот…
У подъезда нас встречает тетя Ира, ставшая недавно бабушкой. На руках у нее — большой круглый пакет в синем одеяле.
— Кулемушка!
Машка заглянула туда, в этот пакет, с трепетом откинула белую кружевную простынку — и была покорена!
Кулемушка — смешное, безволосое и вместе с тем рыжеволосое существо, не ахти какое красивое, но чрезвычайно милое, привлекательное, симпатичное. Синеглазая, спокойная, веселая.
Сколько радости получили мы все, и всех больше, конечно, — Машка!
Ведь живая кукла! И можно трогать пальчики на руках и на ногах. Можно разглядывать ноготки, целовать и гладить затылочек с короткими рыжими волосками и теплый живой животик с настоящим большим пупком! Даже на руках Машке позволили Кулемушку подержать!