Троицкие листки

Несчастные родители со стен города с ужасом увидали, как их дети были растоптаны конскими копытами... "Мое имя ужасает вселенную, — хвалился свирепый завоеватель, — самая глубина морская не скроет врага от моей мести!" И вот, такой-то губитель явился в пределах нашего Отечества. Для святой Руси наступила грозная година. Русский народ еще не вполне оправился от прежних погромов, но что они значили, что значил даже свирепый Батый пред Тамерланом? Казалось, недавняя Куликовская битва была только напрасной тратой народных сил.

Великий князь Василий Димитриевич собирал полки, готовился к бою... Но, без сомнения, Тамерлана вовсе не пугали военные приготовления Московского князя. Не ждал себе спасения от человеческой силы ни сам князь, ни народ. По всей Русской земле возносились горячие молитвы к небу, все московские церкви были открыты с утра до глубокой ночи. Народ проливал слезы, постился, все готовились к смерти.

В это ужасное время Великий князь вспомнил о дивной иконе, находившейся во Владимире. То была известная теперь под именем Владимирской икона Пресвятой Богоматери, писанная, по преданию, святым евангелистом Лукой (читай о ней "Троицкий листок" № 587). И вот, Великий князь из воинского стана послал в Москву к митрополиту Киприану просьбу, чтобы он послал посольство за святой иконой во Владимир. Митрополит изумился такой просьбе князя: его самого в это время занимала мысль о перенесении святой иконы. Посольство было немедленно отправлено. 15 августа, в самый праздник Честного Успения, икона была поднята во Владимире. Владимирцы проводили свою великую святыню "честно, верою и любовию, страхом и желанием, с плачем и скорбию...". А 26 августа святую икону уже встречали в Москве. Можно сказать, что в этот достопамятный день у всех москвичей была одна мысль, одно желание — поскорее увидеть Пречистый лик Царицы Небесной, Заступницы народа православного... Весь город вышел на сретение Ее святой иконы. Окружая первосвятителя и весь его священный собор, густыми тучами толпился народ, — все, от мала до велика, со слезами, и не было человека, который бы не плакал, и со всех сторон слышалось моление к Матери Божией: "Не предай же нас, Заступнице наша, Надеждо наша, не предай нас в руки татарам!"

Несметные, необозримые полчища страшного Тамерлана, точно мрачные тучи, покрывали окрестности города Ельца в ночь на 26 августа. Сам грозный "владыка мира" покоился в великолепной ставке своей.

Бессменно, не смыкая глаз, князья и ханы Азии окружали ставку, охраняя сон грозного повелителя. Но ему нет сна от страшных видений. Видится ему высокая гора, а на ней дивные старцы с жезлами в руках, грозящие ему. Необъятный свод небесный над горой... Свет ярче солнечных лучей... И в свете том — дивная Царица, в багряных ризах сияющая паче солнца молниезрачными лучами. А в лучезарной выси небесной — бесчисленные воинства, готовые устремиться по первому мановению Царицы. Но Царица спокойно молится, простирая руки горе. Вдруг, грозно взглянув на него, Царица повелевает всем тьмочисленным воинствам обрушиться на него. Отчаянный крик раздается в царской ставке. Вбежавшие вельможи находят своего владыку в таком виде, в каком никогда не видали. Бестрепетный в виду смерти в боях, он теперь дрожал и стонал в полном изнеможении. Наутро свирепый завоеватель повелевает неожиданно всем сниматься и быстро отступать.

Неописуема была радость русских, когда они узнали о быстром удалении в Азию страшного врага. Узнав об отступлении Тамерлана, Великий князь поспешил возвратиться в Москву. Здесь встретил его митрополит Киприан. В слезах возносили они вместе со всем народом благодарные молитвы пред чудотворным образом Матери Божией. А на том месте, где произошла знаменитая встреча, воздвигнута церковь во имя Пречистой Богородицы "Честнаго Сретения", да не забудут людие дел Божиих. В то же время установлено навсегда празднование Владимирской иконе Богоматери 26 августа.

А что же Тамерлан? Он излил свою злобу на уЛусах Кипчакской орды, на татарских городах, на Астрахани, на Азове. Он испепелил их. И нашествие Тамерлана, что грозило святой Руси страшной гибелью — принесло ей величайшую пользу: страшный враг христианства нанес смертельный удар ее вековому врагу — Золотой Орде...

749. Как встречать день Рождества Христова?

Вам известно, братие, как велика бывает радость и сколь многочисленно бывает собрание народа в тот день, когда празднуют рождение царя земного. Как вожди и начальники, так и все воины, облекшись в самые лучшие одежды, препоясавшись дорогими, златом сияющими поясами, спешат тогда предстать в блистательнейшем великолепии пред лице царя своего. Они знают, что радость царя увеличится, когда он увидит особенную красоту их убранства, и что он тем больше возвеселится, чем больше они покажут усердия во время его торжества. (Царь, как человек, не зрит на сердце, и судит о расположении к себе только по наружным признакам, и потому, кто больше любит царя, тот одевается тогда в светлейшие одежды.) Кроме того, знают они, что царь в день рождения своего бывает особенно щедр и раздает весьма много милостей не только вельможам своим, но и тем, кои в доме его почитаются людьми низкими и презренными — посему и стараются предварительно наполнить его сокровищницы различным богатством, дабы он, желая раздать милости, мог раздавать их щедро, так чтобы скорее истощилось в нем самом желание к раздаянию милостей, нежели оскудело его богатство. Все это они делают с усердием, потому что и сами надеются получить за то великую награду.

Братие! Если сыны века сего ради временной чести встречают с таким приготовлением день рождения земного царя своего, то как должны мы сретать день рождения вечного Царя нашего Иисуса Христа, Который за наше к нему усердие наградит нас не временной, но вечной славой, и сподобит нас чести не земного начальства, которое переходит к преемнику, но Небесного Царства, которое не имеет преемника? А каково будет нам воздаяние, о сем говорит Святое Писание: «Ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящым Его» (Ис. 64; 4. 1 Кор. 2; 9).

Какими же одеждами мы должны украсить себя? Я говорю "себя", то есть души наши, потому что Царь наш Христос не требует великолепия одежд, но приверженности душ; не смотрит на украшение тела, но зрит на сердце служащих Ему; не дивится блеску тленного пояса, коим препоясуются чресла, но восхищается непобедимым целомудрием, которое связует стыдом греховные вожделения. Итак, потщимся явиться пред Ним искусными в вере, облеченными в милосердие, благоустроенными в нашей жизни: кто искреннее любит Христа, тот пусть светлее украсит себя соблюдением Его заповедей, дабы Он видел, что мы истинно в Него веруем, являясь в таком великолепии во время торжества Его, и тем больше бы радовался, чем больше зрел бы в нас плод чистоты духовной. Уцеломудрим же заранее сердца наши, очистим совесть, освятим дух, и в чистоте и непорочности станем сретать пришествие Всесвятаго Господа, дабы день рождения Того, Кто родился от Пречистой Девы, празднуем был непорочными Его рабами. А кто является в оный день нечистым и оскверненным, тот не чтит Рождества Христова, — тот хотя телом и присутствует при торжестве Господнем, но духом своим далек от Спасителя. Нечистый не может иметь общения со святым, скупой — с милосердым, растленный — с девственным, а если он, недостойный, вступает в такое общение, то тем еще более оскорбляет того, с кем входит в общение, потому что не знает самого себя.

Желая казаться усердным, он на самом деле является дерзким, как тот упоминаемый в Евангелии человек, который, будучи зван на брачный пир, осмелился войти в собрание святых, не одевшись в брачную одежду, хотя иной сиял тут правдой, другой блистал верой, третий светил целомудрием, — он один, имея нечистую совесть, при сиянии всех возбуждал только отвращение ужасным своим трепетом. И чем более блистала святость возлежавших тут праведников, тем очевиднее была скверна грешника, который, может быть, не произвел бы такого отвращения, если б не явился в сонме святых. Потому слуги царевы, связав ему руки и ноги, ввергли его во тьму кромешную, — не только за то, что он был грешник, но и за то. что, будучи грешником, присвоил себе награду, определенную святости (Мф. 22; 11-23).