Царь и Революция

Здесь важна невозможность противопоставления идеи Царизма идее социализма, как бы свята, истинна и спра­ведлива ни была последняя, и достойна проклятия — пер­вая. Социалистическая идея — это лишь часть истины, идея царизма вообще ложь, но ложь полная. Именно в по­следнем заключается соблазнительность этой идеи и ее опасность: сила царизма состоит в совершенстве его лжи. Порабощению всех можно противопоставить только аб­солютную внешнюю и внутреннюю свободу всех и каждо­го. Итак, если сила царизма в его идее, то бороться с ним надо при помощи идеи столь же могущественной и широ­кой. Ибо даже после установления социализма человече­ство всегда сможет вернуться ко лжи в ее полноте, в ее со­блазнительном совершенстве. Предлагая людям рай, где у них будет земля под ногами и над головами, социализм не поддержит их стремление к раю под небесами, к «Цар­ству Божию на земле». Гораздо более вероятно даже, что это стремление всегда будет препятствовать осуществле­нию земного рая, так что он никогда не будет осуществлен в полной мере. Истина не может воплотиться наполовину, приобретаться по кусочкам; она как луч рвета, который, слаб он или силен, сияет весь и сразу.

III

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, что нигде кроме России, где царизм нашел наилучшее место для роста и развития, легенда об ^ Антихристе не была и не остается еще столь живой. Она существовала веками и была всегда тем, что русский народ воспринимал в первую очередь. Это как вера живая и кон­кретная, как чувство, или скорее предчувствие, истинное и жуткое, какого-то события, для определения которого у народа не было иного слова, слова более близкого, чем «Антихрист». Все, что кажется содержащим высший ужас самой совершенной лжи, возбуждает таинственное чувство и заставляет бормотать таинственное имя Антихриста. Напрасно искали в этом влияние православной церкви. В преданиях восточной церкви Антихрист играет не боль­шую роль, чем в традициях церкви западной. Спешу ого­вориться, что, вовсе не отрицая благоприятного влияния греческой церкви на развитие идеи царизма, не преумень­шая важной роли Церкви в России, я тем не менее не счи­таю, что русский народ и православная вера столь тесно связаны друг с другом, что невозможно их разделить. Я, наоборот, скорее присоединилась бы к мнению, что, если влияние православия на религиозность русского на­рода и было глубоким, то оно было лишь частичным; оно состояло в приспособлении, весьма все же ограниченном, византийского духа к условиям русской жизни и русской душе.

Христианство вошло в них необратимо и возможно проникло их более глубоко и живо, чем это было с запад­ными душой и культурой; но византийское православие остановилось в какой-то мере на поверхности религиозной жизни русского народа и его отпечаток не был глубоким. Это опять вопрос спорный, равно как и вопрос о том, ре­лигиозен или нет русский народ; но несомненно и совер­шенно ясно, что он мало православен, несмотря на огром­ное количество православных святых, очень характерных для церкви, но не для народных масс. Если они в чем и ти­пичны, то исключительно в их отношении к царизму. На­до заметить, что в последнее время обнаруживается и в ло­не самой церкви, что есть священники, неспособные объяснить, что такое русская православная церковь, и предпочитающие называть ее просто христианской. Все это, впрочем, сходные явления; я просто хотела сказать, что склонна разделять мнение, внешне парадоксальное, что русский народ еще не имеет своей церкви, что право­славная церковь ему во многих отношениях чужда и не имеет для него решающего значения, особенно в послед­нее время. Я полагаю, в этом мнении вовсе нет парадокса, но приводить исторические доказательства было бы слишком долго.

Легенда об Антихристе, бесспорно неотделимая от хри­стианства, всегда была довольно жива в России, не пото­му что Россия выросла под эгидой церкви, но потому что она выросла под эгидой царизма. То есть легенда об Анти­христе есть сама идея царизма, так, как она обнаруживает­ся в мечтах, наиболее удаленных от всякой исторической реальности. Развитый до крайних пределов царизм явля­ется «царством Антихриста», полным воплощением этой высшей лжи; это идеал, который Петр Великий реализо­вал далеко не полностью, но отнюдь не без основания на­род видел в Петре Антихриста. Это все не лишено рациональных объяснений: говорят, вера в Антихриста это суеверие, следствие отсутствия культуры и просвещения; Петр Великий получил это прозвание от раскольников (староверов), и самых яростных православных, за то что он растоптал церковь и т. д. Это действительно так, но есть еще существенные совпадения. Это первый самодержец, это первый царь, то есть первый император-первосвящен­ник, которого в народных глубинах, в бессознательных вздохах ужаса, прозвали «Антихристом», словно то, во что народ верил как в высшую истину, в нем воплотилось как высшая ложь.

Эти русские легенды об Антихристе часто грубы, смут­ны, дики. Но во всех их всегда виден один и тот же ужас перед лжеучителем, Человекобогом, человеком, занима­ющим место Бога и распространяющим свою волю на земле и на небе. У нас есть целое «писание» об Антихри­сте, автор которого, Владимир Соловьев, глубокий рус­ский мыслитель, человек верующий, христианин, но очень сомнительного православия. Несмотря на фанта­стическое обрамление его рассказа, отступления, кото­рые он делает по пути, автор развивает свою мысль очень серьезно и, по-видимому, с истинно пророческими догад­ками. Он не связал ясно и откровенно идею царизма с идеей «Царства Антихриста», но во многих отношениях ему не хватило времени высказать свою мысль полно­стью. Во всяком случае, он с совершенной уверенностью показал всемирность Антихриста как последнюю фазу развития идеи Царя.

Что социализм в конце концов сложил оружие перед идеей личности, хозяйки мира, нам ясно доказывают со­циалисты, говоря все чаще и чаще о «Сверхчеловеке». Итак, повторяем: какое бы имя мы ни дали этой вершине мировой пирамиды, этому высшему человеку, назовем ли мы его Царем, Антихристом или Сверхчеловеком, в суще­стве дела ничего не изменится. Не столь уж важно, будет ли или нет реализовано это существо, узнает ли его исто­рия в последнем его воплощении или нет. Важно то, что оно может быть, что идея его жива, что существуют несо­вершенные его воплощения, и что любые частные идеи, даже верные, до сих пор оставались бесплодными перед лицом этой всеобщей и могущественной лжи.

IV

ИСТОРИЯ русского революционного движения дает нам множество уроков. Она прежде всего показывает, что яв­ляется историей истинно русского революционного движения. Русская интеллигентная молодежь, находящаяся у истоков движения, в высшей степени народна.

Это неудивительно, потому что почти все первые профессиональные революционеры бы­ли детьми народа. Нашу «интеллигенцию» вовсе нельзя рассматривать как «класс». Ничего подобного не сущест­вует нигде кроме России. Заблуждения наших революци­онеров, недостатки нашей «интеллигенции» тоже отчасти являются национальными чертами, отрицательными ка­чествами нашего народа. Это отсутствие меры, легкость перехода от одного расположения ума к другому, склон­ность к преувеличениям и фанатизму, некоторая неспо­собность ориентироваться в кругу фактов. Хотя и русская, последняя черта не является основной; она преходяща и происходит от юности этого народа. Революционная молодежь не утратила силы религиозного энтузиазма, став «интеллигенцией», инстинктивно ненавидя царизм и проклиная клерикализм и рядясь в пеструю одежду ев­ропейских идей. Между тем, прикоснувшись к этим иде­ям, наши первые революционеры быстро познали разоча­рование. У них не было ни времени, ни возможности проработать их заново серьезным умственным усилием; они не могли их применять в дальнейшем такими, каковы они были: они не были хороши ни для тех, кто мог бы их применить, ни для тех, для кого хотели их применить.

Изучая историю революционного движения, можно увидеть постепенно обрисовывающееся и непрестанно увеличивающееся устойчивое противостояние двух раз­ных течений. Уже немного спустя после 1860 года русская революция атаковала своего противника, царизм, то с од­ной стороны, то с другой, иногда разделяя свои силы. Это разделение, первые признаки которого видны в разногла­сии Лаврова и Бакунина, обозначалось и прояснялось все больше и больше. Эти два течения, в зависимости от усло­вий борьбы, иногда сближались и на какой-то момент смешивались, иногда вновь разделялись. Положение в России рассматривали двояко: или с точки зрения скверного экономического положения, или же не менее скверного положения политического. Что поставить на первый план в борьбе? Надо ли заниматься общественной пропагандой, результатом которой будет политическая революция? Или же это политическая революция изменит экономические условия? Практическая необходимость общественной подготовки народа подтолкнула большин­ство революционеров к занятиям главным образом соци­альной пропагандой. Некоторые упрекали сторонников непосредственной борьбы против правительства в яко­бинстве и желании насильно заменить одну власть другой.