Церковь

что было в Нем и вокруг Него, и то, что составляло вокруг как. бы враждебное

кольцо и тень смерти. И потому смерть Христа была для них не только смертью

Учителя, смертью Друга; это была смерть Того, в Ком была их жизнь, Кто обладал

словами вечной жизни. С Его смертью погасла на земле жизнь, и им оставалось

только продолжать существовать. Смерть Христа изъяла из мира апостолов самую

жизнь. Не напрасно Он сказал им: АЗ есмь путь, истина и жизнь (Ин. 14, 6). И

воскресение Христа было не только радостью встречи с Тем, Кого они любили, Кто

был их Учителем, их Наставником; это не была также радость победы, одержанной

тогда, когда поражение казалось очевидным, - это было возвращение к жизни во

всей ее полноте. Вот почему апостол Павел, говоря о крещении (Рим. гл. 6),

проводит параллель между смертью и воскресением Христа и погружением крещаемого

в крещальные воды для возвращения его к жизни. Крещальные воды - символ; они

символизируют смерть. Мы погружаемся в них, как если бы погружались в смерть, и

возвращаемся затем к новой жизни. Но этот образ останется лишь мертвым образом,

если в основе его не лежит подлинный внутренний опыт живой, реальной связи со

Христом. Если нет этой связи со Христом, то такая смерть - только образ, а не

символ. Для апостолов смерть Христова была их смертью, Его воскресение - новой

жизнью. Если для нас не существует опыта, подобного апостольскому, если он

закрыт для нас, мы еще не поняли, что означает наше собственное крещение.

Есть и другая сторона крещения, не только психологическая, но и объективная,

хотя в духовной жизни объективное неотъемлемо от субъективного: не существует

мертвой объективности, есть только объективность, которая становится живой в

момент, когда познается лично, становится предметом живого опыта; это верно и в

отношении вероучения, и в отношении таинств. И вот, исходящим от Бога,

мистическим аспектом крещения является Божественное действие, приобщающее нас к

тайне Христовой. Акт веры и акт любви, которые должны лежать в основе

происходящего события, соединяют нас со Христом, делают нас родными Ему,

нераздельными с Ним. Здесь чудо, Божественное действие. Без него нет крещения,

без него нет и христианина. И тут мы подходим к важнейшему положению в

православной концепции Церкви. Церковь по существу своему - сакраментальное

тело. Это не общество, объединенное на основе определенного соглашения, пусть

даже на основе общей веры; это общество, в котором сила Божия действует и

преображает, где действует Сам Бог; без Божьего действия есть подготовка, но нет

еще полноты.

Постараемся же теперь понять связь, существующую между нами, крещеными, и

Христом. В Священном Писании есть два образа: первый - образ виноградной лозы и

ветвей (Ин. 15, 5); второй - слова апостола Павла о том, что мы привиты (он

говорит о народе израильском и о язычниках), что язычники привиты к живому

масличному дереву Израиля, чтобы самим стать полным жизни масличным деревом,

полной жизни масличной ветвью (Рим. 11, 13-19).

Что же вносят эти два образа в наше понимание Церкви? Рассмотрим вначале

образ прививки. У садовника есть дерево, полное жизни, полное жизненных соков,

способное делиться жизнью и давать жизнь. И вот он ищет побег, ветвь, которая

чахнет, но которую еще можно оживить. Это первое действие садовника, полное

любви и мудрости, - поиски, те поиски, о которых Христос говорит, например, в

притче о заблудшей овце. А затем -действие, которое кажется столь жестоким и

столь насильственным и в практике садовника, и в опыте человеческой личности.

Это акт Божественной любви, которым ветвь отсекается от ее корней, обрезается

ножом и тем самым отделяется от той жизни, пусть несовершенной, пусть

недолговечной, но которой она все же обладала, и подвергается риску

окончательной смерти. Это происходит, когда садовник обрезает ножом ту ветвь,

которую он хочет привить. Но это же самое происходит, когда в человеческом

обществе великий Садовник, Господь, отрывает одного из нас от его корней,

отрывает от его среды, его страны, его веры, условий его жизни - от всего, что

было поддержкой его жизни, его защищенностью, иногда от того, что было самой его

жизнью, и держит его в неопределенности, между смертью, грозящей ему, и этой

преходящей, недолговечной жизнью, к которой он уже не может вернуться, ибо был

оторван от нее божественным насилием. Затем садовник обращается к масличному

дереву, тому; которое он избрал, чтобы оно дало жизнь, и снова режет, рассекает

своим ножом, и так - рана к ране, боль к боли - происходит встреча животворного

дерева и умирающей ветви. Это также и закон духовной жизни. Лишь ценой раны

жизнь одного передается другому. Всегда эта встреча и этот дар происходят ценой

страдания, ценой истощания жизни, потери жизни. И вот, маленькая веточка

оказывается привитой к стволу, могущему дать жизнь; значит ли это, что она уже

обладает жизнью? Что происходит дальше? Не сказал ли Господь: если пребудете во

Мне (Ин. 15, 7)? Но как эта ветвь пребудет, если ее просто поместили сюда?.. И

тут начинается борьба, которую мы можем наблюдать в привитом черенке, которую мы

можем в опыте человеческой жизни. Медленно, настойчиво жизненные соки лозы или

жизненные соки масличного дерева движутся и ищут пути, чтобы проникнуть в тонкие

сосуды черенка; они медленно поднимаются, просачиваются во все сосуды, достигают

их крайнего предела, переливаются за эти пределы, окружают каждую клетку;

постепенно их натиск становится все сильнее, все настойчивее, они проникают в

самую жизнь каждой клетки привитой ветви, вытесняя из нее жизнь дичка,

недолговечную жизнь, которая прежде вела к смерти, и постепенно черенок оживает

новой жизнью. Постепенно листья его поднимаются; он становится живым в более

глубоком смысле, чем прежде. Но в то же время он становится самим собой более

интенсивным, более личным образом, чем раньше. Все его возможности, не способные

проявиться, чахнувшие, так как ему недоставало жизни, раскрываются, возрастают,

достигают совершенства, и мы видим, что действительно прав был Господь, - если

ветвь пребудет на лозе, она начинает развиваться, достигает полноты, становится

самой собой в таком смысле, какого мы не могли подозревать раньше. Да, эта

полная, огромная жизнь, жизнь без предела, жизнь этого животворного древа

трепещет и наполняет черенок. Но черенок стал самим собой только потому, что он

оживотворен этой полнотой жизни. Здесь мы снова обращаемся к слову апостола

Павла. Он говорит: Уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал. 2, 20). Он не

вытеснил моей личности, я здесь, но всем, чем я мог быть, я стал только сейчас,

когда во мне Его жизнь, Его сила жизни. Его сила вечности. И мы видим, что связь

христианина со Христом, которую выражают эти образы, дает нам полноту нашей

личной жизни и также полноту общей жизни, ибо есть только одна жизнь - жизнь Божия, изливающаяся в нас. И эта жизнь

- не просто земная жизнь, достигшая

большей полноты, ибо Дающий нам жизнь - это не только Иисус из Назарета,

галилейский пророк, это Тот, Кто одновременно и человек, и Бог, совершенный

Человек и совершенный Бог; это Тот, Чье человечество - не просто наше

человечество с добавлением Божественной природы, но человечество, возвратившееся

к тому, чем оно должно было быть, если бы не грехопадение, человечество,

превзойденное в том, чем оно призвано стать.

Святой Максим Исповедник, говоря о Воплощении, приводит такой образ. Тайна

Воплощения, говорит он, подобна тому, что происходит, если меч положить на

горячие уголья. Этот меч, тяжелый, холодный и тусклый, постепенно начинает сиять

светом, и от этого сияния он кажется нам легким и новым, а жар, его наполняющий,

мы не можем отделить от железа, которое он пронизал. И тогда, говорит Максим

Исповедник, можно жечь железом и резать огнем. В тайне Христа присутствует это

нерасторжимое соединение Его Божества и Его человечества, благодаря чему

человечество превосходит самое себя и достигает истинного призвания человека,

теозиса, обожения, превосхождения тварного в приобщении к нетварному. Что же

совершается во Христе - ибо тут не меч и огонь, а человеческая природа,

соединенная с Богом; что совершается в Нем? Святой Максим напоминает нам, что,