Церковные деятели средневековой Руси XIII - XVII вв.

Во времена Грозного уже не слышно было о про­светленных молчанием и «умной молитвой» лесных отшельниках— бесстрашных обличителях несправед­ливости и жестокостей мира. Царь превращает монастыри в своего рода тюрьмы, где постригаются опаль­ные бояре. Это ускорило внутреннее разложение ино­ческого «братства», проникновение в монастырь мирских пороков и «соблазнов». Невольные иноки — вчерашние бояре — устраивались в монастырях с привычными удобствами, держали собственный стол и прислугу, кормили и поили у себя в кельях мона­стырских «соборных старцев».

Иван IV писал инокам Кирилло-Белозерского мо­настыря: «Ныне бояре разрушили порядок во всех монастырях своими пороками... Иссякло в Троице-Сергиевом монастыре благочестие — и монастырь оскудел: никто у них не постригается и никто им ни­чего не дает. А в Сторожевском монастыре до чего допились? Некому и затворить монастырь, на трапезе трава растет»[111].

Раздраженный теми почестями и льготами, кото­рыми пользовались в Кирилловом монастыре опаль­ные бояре Шереметев, Хабаров, Собакин и другие, царь гневно вопрошал иноков: «Хорошо ли, чтобы в Кирилловом монастыре завелись такие порядки, ко­торые заводил митрополит Иоасаф, пировавший в Троицком монастыре с клирошанами, или Мисаил Сукин, живший в Никитском и других монастырях, как вельможа?»

Впрочем, подкупленные богатыми «милостынями» монастырские власти были снисходительны не только к опальным боярам, «о даже и к самым «богомерз­ким», кровавым царским опричникам. Так, например, в Иосифо-Волоцком монастыре молились «за упокой души» Малюты Скуратова и всей его родни. Домочад­цы царского палача регулярно устраивали для бра­тии обильные «корма».

В целом же церковь не нашла в себе сил для того, чтобы остановить кровавый произвол Ивана Грозно­го. Изо всех разрядов «церковных людей» лишь го­родские юродивые порой отваживались спорить с Дарем, упрекать его за жестокости, призывать к по­каянию и милосердию. Бедные как церковные мыши и бесстрашные как библейские пророки, они были окружены стеной суеверного почтения, сильны молча­ливой поддержкой городской «черни». Перед этими безоружными противниками случалось отступать и самому всесильному царю.

Первый патриарх

«...Наша же страна, якоже зрити, благодатию божьей во многорасширение приходит... И сего ради хошу... яко да в царствующем граде Москве устроится превысочайший престол пат­риарший».

Из речи царя Федора Ивановича на-церковном соборе. «Известие о начале патриаршества в России»

Принятие русским государем царского титула в январе 1547 г. влекло за собой и вопрос о новом, бо­лее высоком титуле главы русской церкви. Для рус­ских людей того времени слово «царь» вызывало воспоминания о византийских императорах, рядом с которыми привыкли видеть первосвященника — кон­стантинопольского патриарха.

С древних времен восточная церковь имела четы­рех патриархов: александрийского, антиохийского, иерусалимского и константинопольского [112] . С иерархи­ческой точки зрения старшим из них считался патри­арх константинопольский. Каждый из патриархов руководил религиозным сообществом, именовавшимся «церковью». Все церкви выводили свою родословную от ближайших учеников Христа — апостолов. Алек­сандрийская церковь считала своим основателем Марка, антиохийская — Петра и Павла, иерусалим­ская— Иакова. Константинопольская церковь у исто­ков своих помещала сразу нескольких апостолов — Андрея, Павла, Иоанна и других. Первоначально ру­ководители всех церквей имели сан епископа. Уже на Втором вселенском соборе (381 г. н. э.) епископу Константинополя («Нового Рима») было предостав­лено второе место после епископа собственно Рима. После разрыва между восточной (православной) и западной (католической) церквами, окончательно оформившегося в середине XI в., Константинопольский первосвященник, естественно, переместился со 2-го на 1-е место среди собратьев. Уже в V в. н. э. все главы восточных церквей имели достоинство пат­риархов, то есть наиболее почитаемых, старейших среди епископов.

Среди константинопольских епископов были та­кие прославленные «отцы церкви», как Василий Ве­ликий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст. Алек­сандрийская церковь гордилась именами известных теологов Афанасия Великого, Кирилла и Климента Александрийских. Из ее недр в IV—V вв. н. э. вышли основатели христианского монашества, отшельники-аскеты Антоний, Пахомий, Пимен, прозванные впос­ледствии «Великими». Воспитанником антиохийской церкви был знаменитый богослов и гимнограф Иоанн Дамаскин. Иерусалимская церковь особо чтила па­мять песнопевца Козьмы Маюмского, подвижников, основателей монастырей V—VI вв. Евфимия Великого и Саввы Освященного.

Печальное состояние восточных церквей в конце XVI в. уже почти ничем не напоминало об их бога­том историческом прошлом. Все патриархи жили и руководили своими церквами на территориях, захва­ченных «неверными» — турками или арабами. Рус­ская церковь была единственной крупной ветвью «вселенского православия», которая пользовалась по­ложением господствующей, государственной церкви..

Уже в конце XV в. появилась идея об особой ис­торической роли Москвы как новой религиозной сто­лицы всех православных христиан. Мысль об учреж­дении московской патриархии волновала честолюбие Русских иерархов, сулила надежды на возрождение политического суверенитета церкви. Однако на пути ее реализации существовало немало преград. Глав­ной из них была позиция константинопольского пат­риарха. Опасаясь конкуренции, сокращения сферы своего влияния, он издавна препятствовал учрежде­нию патриаршества в славянских странах — Болгарии и Сербии. По тем же причинам не желал он и по­явления нового московского патриарха.

В бурную эпоху Ивана IV русским было не до церковных споров с Константинополем. К тому же и сам царь, очевидно, не имел желания видеть главу русской церкви в достоинстве патриарха. Конфликты с митрополитами многому научили Ивана IV. Он ре­зонно опасался, что рост авторитета церковного ру­ководства пойдет на пользу его врагам — боярской оппозиции.

Мысль об учреждении патриаршества впервые была высказана московскими правителями лишь в 1586 г. Царь Федор Иванович по совету своего шури­на Бориса Годунова, искавшего союза с высшим ду­ховенством, поручил приехавшему в Москву за «ми­лостыней» антиохийскому патриарху Иоакиму разуз­нать мнение других патриархов и всего православного Востока относительно учреждения патриаршества в России.

Прошел год, а от патриарха Иоакима не было никаких вестей. Явившийся в Москву летом 1587 г. грек Николай выдал себя за патриаршьего посла и обнадежил русских вестью о том, что восточные пат­риархи якобы одобрили их замысел. Однако дальней­шие события показали, что это было далеко не так.

Еще через год, летом 1588 г., в пределы России неожиданно въехал сам константинопольский патри­арх Иеремия. Смоленским воеводам и архиерею был послан приказ всячески чтить патриарха, собирать толпу народа в той церкви, куда он захочет пойти помолиться. Одновременно из Москвы были отправле­ны царские приближенные для сопровождения патри­арха в столицу, а также для выяснения его намерений и целей приезда. Наряду с прочими вопросами послан­ным велено было выяснить: не есть ли этот Иеремия самозванец, выдающий себя за патриарха с целью сбора богатой «милостыни»? Такие случаи были до­вольно распространены в отношениях России с пра­вославным Востоком. Прежний константинопольский патриарх Феолит был только что низложен турками, и потому в Москве еще не имели ясного представле­ния о ситуации в Константинополе.

Убедившись в том, что патриарх — настоящий, недавно возведенный на кафедру, царские посланцы проводили его в Москву. Здесь он был помещен со всеми возможными удобствами на подворье рязанско­го епископа. Любопытство московских обывателей было возбуждено до крайности: это был первый в ис­тории приезд на Русь константинопольского патриар­ха. Однако Годунов распорядился держать Иеремию в строгой изоляции, под своего рода «домашним аре­стом». Вокруг подворья были выставлены крепкие караулы. К патриарху допускались лишь доверенные лица Годунова [113] .

Через неделю после прибытия в Москву Иеремия был принят царем Федором Ивановичем, а затем имел долгую беседу с Борисом Годуновым. Из речей пат­риарха стало ясно, что единственной целью его при­езда в Россию был сбор милостыни для обнищавшей константинопольской церкви. Никаких полномочий от других патриархов по вопросу об учреждении москов­ской патриархии Иеремия не имел и вести переговоры на эту тему не собирался. Православный Восток охот­но принимал московские дары, но вовсе не желал появления пятого, российского патриарха.