Страница 69 из 70
[45] Так Христос назвал апостола и евангелиста Иоанна Богослова (Мк. 3, 17).
[46] Здесь парафраз Откр. 14, 2-3, а не цитация 18, 22, как может показаться по сходству лексики.
[47] Более того, отцы единодушны в том, что телесными страсти называются лишь условно, по причине участия в них тела: грех же не в естестве тела, а в личном произволении. Так же и не в естестве души грех, как верно отмечает составитель «Цветника». По-видимому, говоря о полной разобщенности души и тела, он пытается подчеркнуть именно противоестественность обращения сил души к чувственному и потерю через грех единства человеческого естества, т.к. если телесное берет верх, скорбит дух, а если торжествует духовное, ущемляется тело. Иначе трудно объяснить столь странное учение о страстях и добродетелях, совершаемых телом помимо души. И еще один момент, не освещенный в «Цветнике» с достаточной ясностью. Хотя страсти и чужды естеству, будучи извращением душевных сил, однако падение соделало человека страстным, тленным и смертным. Поэтому, хотя и даны заповеди, как противоядие страстям, но только Христос, обновив человеческое естество, исполняет заповеди и побеждает страсти. Отцы обычно настаивают не только на необходимости исполнения заповедей, но и на неисполнимости их одними человеческими силами вне обновления благодатью Христовой через покаяние, по слову Господню: «Без Меня не можете делать ничего» (Ин. 15, 5).
[48] Умным Солнцем называется Христос и нетварный Свет Христовой благодати.
[49] Точнее было бы перевести: «Когда вместо души имеет человек Духа Святого». Мы привели текст в соответствие с православной антропологией, однако не исключено, что у отца Дорофея фраза не лишена была ее аполлинарианского звучания.
[50] Вполне православное утверждение, если понимать его в контексте обожения благодатью (нетварными энергиями) Святого Духа, в котором разрешается и явная апория предыдущего утверждения (прежде очищения Дух Святой не приходит – а без Него очищение невозможно): благодать усваивается постепенно, сперва очищая от страстей и соприсутствуя подвижнику неощутимо, и лишь потом являя свое присутствие в освящении и обожении. Однако, в неразъясненности этого места можно увидеть и отсутствие у священноинока различения благодати и сущности Божества, вполне согласное с явно уже неправославным учением тридцать первой главы, прилежно переписанной им из полу-мессалианских источников. Тогда очищение (невозможное «кроме» Духа) становится неким формальный актом, отличным от реального бесстрастия, производимого Духом.
[51] О поучении см. прим. 4. Связанность ума непрестанным поучением – реалия духовной жизни, находящаяся на границе делания и созерцания: человек приводит себе на память то или иное слово Писания, ту или иную духовную истину. Но в чувстве принять ощущение этой истины он может не иначе, как если благодать будет содействовать ему и введет его в соответствующее созерцание. Воображение и чувство (область плоти и крови) в него не вводят: мечтание («парение ума») чуждо православной аскетике. В созерцание (область сердца) невозможно войти своими усилиями: в него вводит Господь, по мере очищения благодатью.
[52] Священноинок имеет в виду трактат Евагрия Понтийского (IV в.) «О Молитве», известный под псевдэпиграфом преподобного Нила Синайского. Настоящая глава является его вольным изложением. Учение о постепенном развитии страсти от прилога – через собеседование и постепенное сосложение с помыслом – к согласию со страстью и далее к внушаемым ею действиям, стало классическим для всех последующих изложений умного делания. Сосложение с помыслом – это потеря дистанцирования от него, когда ум перестает мыслить его как нечто привнесенное. Немощным лучше отбрасывать прилог в самом начале, в то время как преуспевшие могут беспристрастно рассмотреть помысл и отбросить, получив пользу от опытности. Степень греховности измеряется мерой пассивности перед привносимой страстью: само по себе приражение даже весьма страстных помыслов, например, хульных, не вменяется в грех, если сердце не склоняется к ним; также и состояние борьбы может вести как к поражению, так и к победе; крайняя же степень пассивного принятия страсти называется пленением ума. Побеждает помыслы ум не сам по себе, но погружаясь в молитву, и присущая молитве благодать освобождает его. Спасение совершается содействием человека и Бога, воли и благодати.
[53] Точнейшее описание как психологии (самомнение и тщеславное желание совершенства), так и самой физиологии прельщения: ложные видения производятся бесами через воздействие на головной мозг. См. «Творения Аввы Евагрия», Мартис, 1994, с. 85. Заметим, что путь исходящих от Бога откровений (в какой бы форме они ни приходили – образных ли видений или безвидных вразумлений) принципиально другой: подлинное созерцание раскрывается сердцу – глубокому духовному оку, не обусловленному центральной нервной системой. Ср. прим. 50.
[54] По поводу этой главы преподобный Амвросий писал, что она, «во-первых, не согласна с содержанием всей книги, а во-вторых, несогласна и с учением других св. отцев, из которых ни один не говорит об определенных сроках вселения благодати в человека и порознь Лиц Св. Троицы» (Собрание писем преподобного Оптинского старца Амвросия к монашествующим. Издание Введенской Оптиной Пустыни, 1995, с. 275-276). Действительно, высказанное в ней учение настолько не вяжется с православным догматическим сознанием, что можно либо допустить мысль о неоформленности догматических представлений у составителя, либо предположить позднейшую порчу текста. Святой Оптинский старец склонялся к последнему. Однако более широкий обзор древнерусской литературы свидетельствует о том, что вся глава целиком, является достаточно распространенным на Руси «толкованием» Иисусовой молитвы, восходящим к поздневизантийскому «Посланию к монахам» (XIV в.), исихастскому по источнику, но носящему ярко выраженные мессалианские черты («механическое», за три года, достижение бесстрастия, понимаемого как совершенная невозможность пасть; неразличение приобщения Божеству по ипостаси и по энергии). (Подробно см. А.Г. Дунаев. Вступительная статья к книге «Преподобный Макарий Египетский. Духовные слова и послания». Москва, 2002. С. 159-322, особ. 268-272).
Здесь не позднейшая порча православного текста, а вплетение в церковную традицию некой невежественной в догматическом плане, но при этом весьма устойчивой и прочно укорененной ветви религиозного сознания.
[55] Пение – чтение псалтири, канонов и прочих молитвословий (в отличие от «молитвы» означающей в аскетической литературе преимущественно Иисусову молитву).
[56] Будучи устремлением всех сил к Богу, молитва отстраняет от тварного мира, как вещественного, так и умопостигаемого, восстанавливая первозданный порядок: человек, вмещая в себя всю тварь, возводит ее к Творцу.
[57] манiемъ – святитель Игнатий уточняет это слово как «по действию Божественной благодати», мановением, изволением Божиим. Ср. у него перевод этого отрывка: указ. соч., т. 2., с. 266.
[58] или «останься один в помысле твоем», т.е. в мысли и чувстве – во всецелом мироощущении – один пред Единым.
[59] существенная черта святоотеческой антропологии – онтологическое, а не моралистическое понимание страстей: они разрушают душевные и телесные силы человека, направляя их в противоестественную подчиненность тварным началам, где ум, эта собирающая воедино вервь, призванная возводить всё тварное к Богу, рассеивается, и все вверенные ему на хранение силы распадаются.
[60] Здесь – на послушании, в повиновении у старца.
[61] Здесь – Святого Духа.
[62] Святые отцы настаивают на этом моменте (ср. 55-е Слово преп. Исаака Сирина) в противовес еретикам мессалианского направления, которые учили о достижении полной неподверженности страстям и бесовским воздействиям. Бесстрастие у них полагалось в области естества, а не воли, и достигалось не трезвением, т. е. точным распознанием и неприятием страстей, а внешними приемами вроде строгого поста накладываемого на определенный срок (обычно три года – ср. учение 31-ой главы!) и механически понимаемого молитвенного подвига. Всюду, где священноинок касается непосредственного монашеского опыта, мы имеем возможность убедиться в его точном согласии с неповрежденным святоотеческим учением. Приходится задуматься о возможности глубокого православия духа при нечеткости догматического сознания – в тех случаях, когда чистота сердца и истинный молитвенный опыт опережают богословскую образованность. Платформа же для ереси создается, по-видимому, тогда, когда недостаток богословских знаний совмещается с нечистотой сердца, т. е. желанием оправдать свои страсти и основанный на них ложный мистический опыт.