Страница 117 из 248
1. Есть ли в мире человек, который, будучи отравлен смертоносным ядом и терпя страшныя боли внутри, мог бы приводить себе на ум и заботиться о какой нибудь маленькой ранке на коже тела своего? Внутренняя боль естественно заглушает у него всякую другую боль, и великое томление сердца не дает ему подумать о внешних ранах или взглянуть на них. Бывает даже, что он, от великой боли и несноснаго мучения, руками своими раздирает одежду свою и забыв о ранах на теле, ногтями своими еще больше разрывает их, забывает родных и друзей и не оборачивается, чтоб посмотреть на человека, который бы случайно бранил его с ожесточением, — не печется уже об имении и оставляет расхищать богатство свое всякому кто хочет, — даже хлеба не ест и вина не пьет, по причине безмерной боли своей, и тем, которые приглашают его к тому, с гневом отвечает: подите все прочь от меня: смерть сокрушает душу мою, — еще немного, и, может быть, она совсем возьмет ее от меня; да я и не хочу больше жить в настоящей жизни, потому что смерть лучше жизни, какою я теперь живу в таких мучениях. — Не имея покоя, катается он по постели своей, или сбрасывается на пол с большим криком и рыданиями, не обращая внимания на тех, которые смотрят на это безобразничанье, ни на тех, которые слышат крик его и осуждают его; очи его — два ручья, — они больше изливают слез, нежели сколько смотрят.
Такой человек ублажает всякаго человека, как Ангела, ублажает и живых, и умерших, и тех, кои еще не родились в мир сей, и всякое безсловесное животное и всякое пресмыкающееся, — все это ублажает он, и говорит: воистину благословенны все твари Божии, потому что не имеют моих страданий, но проводят жизнь в здоровьи и радости. Я один имею такую тяготу и такое бремя грехов, за которые отныне уже осуждаюсь в огнь вечный и еще на земле сей испытываю несноснейшия мучения. Всякую другую душу почитает он благочестною, и благоговеет пред нею, как пред святою, — и сторонится от всех, как нечистый. Не различает он праведнаго от неправеднаго, но всех равно имеет святыми, и чистых и нечистых: только самого себя отчуждает от всех тварей, сущих под небесем, сидит на гноище безмерных своих прегрешений, как бы в некоей находясь тме неведения и печали, коей нет конца, — и очищает нагноившияся раны свои, не черепком, как Иов, а ногтями рук своих, по причине великой боли сердца своего. Иов хотя был поражен в теле, но душа его была под покровом и охраною Божиею, а у него и душа вместе с телом отравлена и уязвлена грехами: почему раны такого человека несравненно болезненнее ран Иова. После сего оставляют его родные по плоти, и все други и знаемые, каких имел он в мире.
Они, посидевши с ним немного и поплакавши, усматривают безутешность и безмерность печали его, и подумав, что он есть некая мерзость, расходятся по домам своим. Тогда, оставшись один и видя вокруг пустоту и заброшенность свою, еще большею поражается он скорбию и болезнию сердечною, и от безмерной душевной боли начинает плакать, и в безнадежии так вопиять ко Вседержителю Господу:
2. Ты все видишь, Господи, и ничего нет, чего бы не видел Ты. Я, хотя и есмь дело рук Твоих, однакож дел по заповедям Твоим не делал, но по великому неразумию своему делал всякое худо, не помышляя, что Ты, Творец мой и Бог, сколько благ, столько же и правосуден. Ныне же, приведши сие на память, вострепетал я, и не знаю, что делать. Чувствую осуждение Твое, и слова оправдания не нахожу в устах моих. Не имею я никакой добродетели, и не сделал никакого дела покаяния, достойнаго того, чтоб за него простить мне хоть одно праздное слово уст моих. Ктому же, кто и все имеет добродетели и делает всякия добрыя дела, делает то, как раб и должник; за грех же свой никакого во всем этом не найдет он заменения: тут единая милость Твоя предваряет. Грех есть смерть, и кто из умерших чрез него может воскреснуть сам собой? Воистину никто. Один Ты умер и воскрес, потому что греха не сотворил и не обретеся лесть во устах Твоих. Так, Владыко Вседержителю, наделавши много злых дел, каюсь я; но одно покаяние несильно оправдать меня. Покаяние есть познание грехов своих; снимает их милость Твоя. Ты видишь, Вседержителю Господи, что я ничего теперь не имею кроме тела; но никакой нет для меня пользы от этого оставления всякаго богатства. Я весь — одна рана; не осталось во мне никакой надежды спасения — и ад готов поглотить меня живаго. Ты Один можешь спасти меня и уврачевать болезни сердца моего.
Рука Твоя сильна на все; она досязает до самых глубин бездны, и все творится по мановению Твоему. Не дерзаю говорить: помилуй мя. Господи! потому что недостоин милости Твоей, как праведно–достойный всякаго мучения. Ты же, Господи, знаешь все, и как знает человеколюбие Твое, сотвори со мною, недостойным и самой жизни.
Почему, благоутробный Бог скоро услышит его, и без промедления подаст ему утишение болезней его, и свободу от скорби его. Ибо Бог человеколюбив и не терпит видеть, чтоб творение рук Его находилось в такой великой нужде, и в такой нестерпимой печали. С таким человеком, который неопустительно делает все сказанное, равно как и с теми, которые слышат сие с верою и подражают сему истинному образу покаяния, Бог сотворит великую и неизреченную милость Свою, и изменит болезнь его в радость, и печаль сердца его в веселье, расположив изблевать яд дракона, пожиравший внутренность его. С сего времени и потом не вспомнит уже он прежних трудов своих и болезней и ни одного из тех зол, какия перестрадал, — не обратится также чтоб взыскать денег, или вещей, какия оставил во время болезней покаяния своего, и ничего подобнаго не пожелает. Всевышний Бог даст ему здравие, которое будет для него лучше всех сокровищ земли. Это здравие будет приносить сердцу его неизреченную радость, несравненно большую прежней скорби его; а радость сия опять будет отгонять от сердца его всякую болезненность, причиненную внешними прискорбностями. Человек этот познает, что с сего времени и потом сердце его не чувствует ран тела своего и что внешняя скорбь не приближается к радости, которая бывает внутрь сердца его.
Узнавши же это, он еще более возрадуется; между тем как сродники его и друзья, видя все внешния скорби его, и не зная пришедшей к нему сокровенной радости, воздыхают по нем и говорят: «этот человек никогда не испытывал радости в жизни своей; жизнь его полна скорби и печали, и дни его ничем не разнятся от дней осужденников, которых наказывают в судилищах за злыя дела их». — Он один, зная, что время жизни его стало полно радости и веселия, и что радость сердца его посмевается смерти, и ад не одолеет ея; потому что она не имеет конца, радуется сему тьмами тем раз более всех царей земли, и всех тех, которые имеют здравие и красоту телесную, и всех богачей, облекающихся в порфиру и виссон, и всех, которые ублажаются в сем мире устами, глаголющими лжу. Знает человек тот, что бедность при радовании оном лучше всего мира и благ его; ибо все, что есть в теле его и в мире сем, покроет земля и поглотит смерть; а радости той, которую приял он, по причине здравия души своей, ничто такое не может взять от него, потому что она не от мира сего. Эта радость породилась в нем не от славы человеческой, ни от богатства многаго, ни от здравия телеснаго, ни от похвал людских, ни от другаго чего, сущаго под небесем, но уготовилась горькою болезнию души его и сретением действа Святаго Духа Божия, сущаго превыше небес.
Почему смерть не будет иметь над нею власти; потому что в ней не найдется ничего достойнаго укора но будет она как очищенное вино, которое против солнца светится насквозь, и чистейше являет цвет свой, и радует и осиявает лице того, кто пьет его против солнца.
Впрочем в том, что сказал я, одно кажется мне неудобопонятным, — не знаю, что больше радует меня, созерцание или услаждение, т. е. красота ли и радостотворное блистание чистых лучей солнца, или питие и вкушение вина, которое имею в устах моих. Хочу смотреть на то, т. е. на лучи солнца, а меня влечет это, т. е. вино сокрушения, кажущееся сладчайшим; и когда опять обращусь к тому, т. е. к свету божественной благодати, опять большее ощущаю услаждение от сладости вкушения вина; не насыщаюсь ни зрением тех лучей солнца, ни питием сего вина. Когда кажется мне, что насытился питием, тогда красота ниспосылаемых лучей заставляет меня еще больше жаждать, и я оказываюсь опять алчущим и жаждущим; и чем больше усиливаюсь наполнить утробу мою, тем в десять раз больше палим бываю жаждою, и вожделением блестящаго пития того.