Страница 73 из 248
И апостол Павел: ныне разумею отчасти, тогда же познаю, якоже и познан бых (1 Кор. 13:12). Если таким образом святые будут подобны Богу и познают Бога столько, сколько знает их Бог, и если как знает Отец Сына и Сын Отца, так святые будут видеть и знать друг друга, даже и те, которые никогда не видали друг друга в мире сем, там познают себя взаимно: то как не стыдитесь вы говорить и учить о том, чего не знаете, как будто разбогатевшие даже таким знанием, которое превышает силы наши, и как будто от Бога поставленные учители? Ибо как невозможно, чтоб Отец не знал Сына, или Сын Отца, так невозможно, чтобы святые, соделавшиеся богами по благодати, яко имеющие живущим в себе Бога, не знали друг друга; но они будут видеть славу один другаго, и каждый собственную свою славу, как и Сын видит славу Отца и Отец — Сына. Но какая это будет слава святых? — Такая же, как и слава Сына Божия. Это сам Он собственными устами открыл, говоря: и Аз славу, юже дал еси Мне, дах им, да будут едино, якоже и Мы едино есма (Иоан. 17:22). Видишь, что и та слава, которая прежде веков дана от Бога и Отца Сыну, та самая слава дана от Сына святым Его, и все суть во едино?
Итак те, которые говорят, что святые не будут видеть и знать друг друга, когда сподобятся лицезрения Божия, поистине во тьме ходят, еще не пришли в общение с Богом и не познали истинно Бога, но говорят и утверждают то, чего не познали и в созерцание чего никогда не приходили. Они говорят, что святые будут находиться тогда как–бы в экстазе, в некоем восхищении, как и здесь они иногда приходят в такое божественное восхищение, и забудут и себя самих и всех других, находящихся с ними. И видно из таких слов их, что они худо понимают Божественное Писание, когда полагают, что у святых будет тогда такое же изменение и восхищение, какое бывает у них и здесь. Слыша, что когда такой–то святый пришел в созерцание Бога, то восхитился ум его, и он столько и столько дней и ночей провел, совершенно не помня ничего земнаго, но вместе со всем другим забыл и собственное свое тело, пребывая пригвожденным к созерцанию оному всею душею и всеми чувствами своими, — слыша, говорю, об этом, они полагают, что нечто подобное будет и в другой жизни в царствии небесном, совершенно не понимая божественных и духовных вещей, и невидимых таинств невидимаго Бога, недомыслимых и недоступных знаний непросвещенных. Неведомо им, что такое восхищение ума бывает не у совершенных, но у новоначальных.
Как родившийся в мрачной темнице, освещаемой слабым светом малаго светильника, с трудом и неясно видит находящееся в темнице его, совсем не зная, что вне темницы той есть свет солнца и множество других прекрасных вещей и творений Божиих, входящих в состав видимаго мира, так и находящийся еще в мрачной темнице страстей и чувств мира сего, если бывает просвещен малым некиим ведением (от Божественнаго Писания), с трудом, мало и темновато представляет таинства веры нашей, а о вечных Божиих сокровищах, о том, каковы те блага, которыми будут наслаждаться святые в будущей жизни, совершенно никакого понятия не имеет. И как находящийся в темнице, — если среди многих проводимых им там лет, как–нибудь случайно откроется небольшая трещина в кровле темницы, и он внезапно увидит, сколько позволяет величина трещины, свет небесный, котораго никогда дотоле не видывал и не воображал, — вдруг приходит в изступление, и как–
И опять, как находящийся в темнице, — если часто и каждочасно смотрит в отверстие то, от долговременнаго пребывания в такой светлости, привыкает к свету тому, а вместе с тем мало–по–малу умаляется его первое великое изумление (как то же самое имеет место и в нас в отношении к солнцу: привыкли мы каждый день видеть его и думаем, что оно — вещь не такая, чтоб ему отдавать все внимание. Но если предположить, что мы, со времени рождения доселе, никогда не видавши солнца, ныне только вдруг увидели бы его пред глазами своими, то конечно от великаго изумления мы вышли бы из себя и стали безгласны), так и душа, мало–по–малу преуспевающая в духовном и привыкающая к умному свету, не поражается уже так сильно умным светом, как это было в первый раз, потому что по сему малому видимому ею свету заключает, что есть и еще свет более совершенный. И опять еще, как оный, от рождения заключенный в темнице, по причине малаго видимаго им света начинает, спустя долгое время, понимать, что действительно находится в темнице, и что вне этой темницы есть дивныя некия вещи, о которых он не может составить себе представления, что они такое суть, но когда высвободится и выйдет из темницы, то видит и свет весь, и все находящееся в этом свете; так, полагай, бывает и с человеком, который сначала немного вышел из уз плоти и стал вне этого мира и всех видимых вещей.
Представь в уме своем, что весь этот мир есть мрачная, безсветная темница, и что свет нашего солнца есть тоже, что свет малаго светильника, который слабо освещает всех находящихся в этой темнице, а вне его — триипостасный свет, высший всякаго света, всякаго слова и разума, неизреченный, недомыслимый и неприступный, освещающий все такое, что невидимо, неведомо и неизъяснимо для находящихся в темнице мира сего. (Хотя есть некоторые, которые думают, что понимают то и созерцают, при помощи Божественных Писаний; но есть и такие, — и не большая ли часть таких, которые совсем не знают, что кроме этих видимых вещей есть невидимыя и непостижимыя). — Итак когда мы со всем рвением, со всею верою и любовию взыщем не того, чтобы увидеть тот свет, что вне сей темницы мира, и те вещи, что находятся в том свете и о том мире (ибо никто еще из взыскавших таковое не сподобился и никогда не сподобится узреть то); но взыщем наперед сохранить заповеди Божии, покаяться, сокрушиться и смириться: тогда откроется и для нас, как–бы малое некое отверстие в этом видимом крове небесном, а чрез него покажется несколько и невещественный оный и мысленный свет, сущий превыше небес, —
И вот это–то созерцание, как я сказал, есть созерцание новоначальных, которые недавно вышли на подвиг добродетелей. Но когда человек пребудет долгое время в таком созерцании онаго света, не возвращаясь вспять в мир, тогда отверзается ему небо ли, или око сердца его, т. е. ум, — не может он того сказать определенно, — отверзается, говорю, ум ли паче, или небо, — и свет оный входит внутрь души его, свет пресветлый и предивный, и просвещает его соразмерно с тем, сколько может вмещать его человеческое естество, или сколько он того достоин. Если он пребудет в сем свете, то и свет сей пребудет в нем, которым будучи просвещаем, он будет узревать и домышлять таинство за таинством, и чудо за чудом, восходя от созерцания к созерцанию, что все еслиб кто из таковых восхотел описать, недостало бы ни бумаги, ни чернил, и времени, думаю, недостало бы изложить все подробно. Истиннее же сказать, как можно описать или пересказать то, чего нельзя выразить словом, как неизреченное и неизглаголанное? Находясь же в сем свете, или, лучше сказать, с сим светом, он не как в изступлении бывает, но видит и себя самого и то, что окрест его, т.
е., видит, в каком состоянии сам находится, и в каком состоянии находятся другие; также он предузнает и предсказывает, что когда выйдет из этой темницы мира и тела, — и особенно по воскресении, — тогда всеконечно увидит и невечерний оный свет, сколько возможно будет ему увидеть его, и блага, сущия в нем, ихже око не виде, и ухо не слыша и на сердце человеку не взыдоша (1 Кор. 2:9). Но поелику он узрит их так, как они суть уготованы от Бога любящим Его и ими восприняты то очевидно, что со вступлением во свет оный мы не лишимся способности познавать и видеть друг друга, но вкусив осияния онаго и созерцания света онаго чистейшаго, как Бога будем знать и видеть, так и друг друга, в чистейшем и неизреченном веселии и радовании во веки веков.
Итак те, которые говорят, что святые в будущем веке не будут знать друг друга, пусть из сказаннаго мною убедятся в противном. Но еще лучше они сделают, если перестав пытать неиспытныя тайны, начнут самих себя испытывать, в каком находятся состоянии. Вы же, которые совсем не знаете того, о чем я говорил, и не доспели в чувство, искус и созерцание света онаго, как не трепещете говорить и писать о таких таинствах?
Если мы отдадим отчет за каждое праздное слово, то не тем ли паче будем осуждены и наказаны за такия слова? Праздное слово не есть только слово безполезное; но праздным (αργος — неделанным) должно называть и такое слово, которое говорим, прежде чем делом сделаем и искусом познаем то, о чем говорим. Если я, не презревши славы мира сего и не отвергши ея от всей души, т. е. когда она губит душу мою и лишает меня славы Божией, —