Страница 106 из 116
Встретились ему на пути ангелы – он миновал их; встретились архангелы – он прошел мимо; херувимы – не остановился и на них. "Куда ты стремишься?" – "Мне нужно нечто другое. Хотя херувимы и сияют, но они тварь; хотя серафимы и воспевают, но они сорабы мне". – "Чего же ты ищешь? Начала и господства – тоже рабы, тоже создания; власти – и те творение. Куда ты идешь?" – "Самого Создателя я ищу, самого ищу Единосущного Отцу. Не остановлюсь, пока не постигну Его, насколько возможно постигнуть человеку. Моисей сказал о небе и тем ограничился, потому что не имел того Духа, какой я имею: правда, он не получил духа работы в боязнь, но получил духа усыновления в послушание веры (Рим. 8:15), но мне вверено большее. Потому-то Господь мой и снизошел с неба на землю, чтобы я мог взойти с земли на небо". – "Чего ты ищешь?" – "Самого Создателя; когда найду Его, тогда только остановлюсь". Нашел – и что говорит? "В начале было Слово". Нигде не говорит: "сотворил", нигде не говорит: "произошло", потому что не о создании его учение. У него речь о Слове: "В начале было Слово". Сколько тиранов с тех пор, как рыбак произнес это слово, хотели его уничтожить, и не смогли, но куда бы ты ни пошел, всюду слышишь: "В начале было Слово", и на поле, и в городе – везде раздается: "В начале было Слово", и в Персии, и в Индии, и в Мавритании – всюду сияет это слово яснее солнца.
Солнце светит днем, ночью же скрывается, а это слово и ночью не теряет своего сияния, но отпечатлевается в сознании каждого. Умер написавший его, а слово сияет; истлело тело того, кто произнес это слово, а оно блестит ярче солнца. Куда бы ты ни пошел, перед тобой звучит эти слова: "В начале было Слово". И каждый, и женщина, и мужчина, и раб, и свободный, и царь, и подданный, и начальствующие, и подчиненные заботливо сохраняют его в своем сердце и никто не может изгладить этого прекраснейшего наследия, но крепко блюдет это богатство. "Небо и земля прейдут, словеса же Моя не прейдут". Не может и диавол уничтожить этого слова; почему? Потому что это не простое слово, но слово Бога. Итак, не стыдись, когда слышишь: "это слова рыбака, это слова сшивающего сети". Ты видел, что этот рыбак сидел в самой глубине бедности и взошел на вершину добродетели? Но чтобы, начав с одного, нам не увлечься ходом речи в другую сторону, оставив развитие мысли, обуздаем свой язык и возвратимся к прежнему предмету беседы.
Итак, что говорит делатель палаток, торговец? Я ведь и не думаю отказываться от частого повторения этих выражений в угоду неразумию многих и их неосновательным взглядам. Многие говорят с высокомерием: "Торговец! Что тебе нужно, торговец?" А скажи мне: что такое торговец? Ведь не преступление – быть торговцем? Ведь не преступление стоять на рынке и работать? Оставаясь дома, грабить чужое – вот это преступление. Рассуди, что постыдно и что похвально, и не насмехайся: быть на рынке – не преступление, но быть грабителем, предаваться корыстолюбию – преступно. Какая польза, если ты сидишь во внутренних покоях своего дома, но жаден, как волк? Какой кому вред, если бедняк стоит на рынке, подражая быку и землепашцу? Ты работаешь на рынке, ты ремесленник? Тут нет ничего худого, напротив, похвально, что ты честным трудом добываешь себе пропитание, не обивая порогов у чужих домов. Нет ничего постыдного работать на рынке, нисколько непредосудительно быть ремесленником. А что постыдно? Постыдно – жить в праздности – и если бы только в праздности, не работая вместе с тем и пороку! Ремесленником был Павел и работал в мастерской. И не то, чтобы он был таким до Евангелия, а после Евангелия изменился. Нет, он и проповедовал, и сшивал кожи; проповедовал, и оставался у Акилы и Прискиллы: "и, по одинаковости ремесла, остался у них и работал; ибо ремеслом их было делание палаток" (Деян. 18:3).
О, любомудрие Павла! О, высота мысли и непобедимость духа! О, разумение, достигающее до небес! О, душа, презирающая все видимое! О, мысль! Паутиной почитал он блеск жизни. Он не пошел к царям, не пошел к богатым, не обратился к людям состоятельным, но пошел к делателю палаток, по общности ремесла, и не скрывал своего занятия из стыда за него, но объявлял о нем перед всеми. Он стоял на рынке, проповедуя Евангелие, воскрешая мертвых, исцеляя прокаженных; он не стыдился места, но украшался делами, стоя на рынке. Он продавал кожи, а к нему обращались другие, например, с просьбой воскресить мертвого. Являлись две женщины, и одна говорила: "сделай мне из кожи постель", а другая просила: "воскреси моего сына", и он отвечал обеим. Его это не затрудняло: и руки у него работали, и благодать действовала, и делатель палаток удовлетворял обеих, одну – тем, что относилось к его ремеслу, другую – тем, в чем требовалось участие благодати. "Тебе что нужно? Я берусь сделать кожаную постель, – ведь я шью же кожи. А тебе что? Я возвращу к жизни твоего умершего, так как я молюсь Богу". В ремесле нет стыда. Не пошел Павел в дом богатый и зажиточный, потому что он следовал заповеди своего Владыки, гласящей: "В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нем достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете" (Мф. 10:11). Достоин ли Павла делатель палаток? Вполне. Почему же нет?
Ведь и делателем палаток он стал из любви к бедности. Сказать ли тебе, какой удостоился он похвалы дороже царского венца и славнее багряницы? "Приветствуйте Прискиллу и Акилу", – пишет апостол, причем жену называет раньше мужа, чтобы ты знал, что она была выше его по добродетели. "Приветствуйте Прискиллу и Акиллу, – пишет он римлянам, – которые голову свою полагали за мою душу (Рим. 16:3, 4). Разве это не похвальный венец? Разве это не живые мученики – "Которые голову свою полагали за мою душу"? Ведь это в полном смысле мученичество, без пролития крови, но во всей силе душевного порыва. Не говори мне: "Они не пожертвовали жизнью". Да, самим делом они не пострадали до заклания, но в душе пережили эту жертву. А Бог ценит не исполнение дела, а готовность. И Авраам не заколол своего сына ножом, потому что его нож не был обагрен кровью, а Бог говорит ему: "не пожалел сына твоего возлюбленного для Меня" (Быт. 22:12 и 16). "Ты не пощадил в своем сердце, но Я пощадил на деле". "Которые голову свою полагали за мою душу". Они послужили апостолу своей кровью. Уразумели ли вы, что я сказал? Не свиней и птиц принесли они в жертву за него, но свою собственную кровь пролили. Вот верх гостеприимства! Иные, если дадут десять оболов, то уже почитают это себе в тягость, а те кровь свою пролили и не подумали о настоящей жизни.
Вот это гостеприимство, и совсем не такое, как у нынешних, которые делают строгое лицо и поднимают брови, если им случится, да и то через слугу, подать бедняку десять оболов. А эти не так, но сами же и служили ему. Так точно и Авраам с Саррой. Ведь и Сарра сама замесила тесто, в укор нынешним женщинам, избаловавшим себя золотыми украшениями и шелковыми одеждами; сама же она и муки намолола. Говорит ей муж: "поскорее замеси три меры лучшей муки" (Быт. 18:6). И она не сказала: "Выносимо ли это? Ты обращаешь меня, свою жену, в хлебопека? Разве я не принесла тебе приданого? Разве я не благородная? Ты помыкаешь мной, как служанкой: о том ли я мечтала, вступая в твой дом?" Ничего подобного она не сказала, но поспешила к делу и замесила тесто. Да, она была женой Авраама, не по закону лишь сожительства, но и по общению в добродетели. "Пусть будет, – говорит, – подвиг гостеприимства общим, чтобы сообща нам вкусить и плод его. Вот, – говорит, – сокровище; воспользуемся им вместе; я принесу тельца, а ты муку". Заколол тельца, и получил Исаака; замесила Сарра муку, и стало семя ее, "как звезды небесные и как песок на берегу моря" (Быт. 22:17).
Это я говорю, смиряя человеческую гордость и, с одной стороны, искореняя неразумие всех богатящихся, а с другой – ободряя бедняков, чтобы никто ни в бедности не падал духом, ни в богатстве не превозносился: ни то, ни другое несовместно с добродетелью. Искусство кормчего – выдержать направление, не смущаясь ни бурей, ни полным спокойствием моря, среди волнения соблюдая непоколебимое равновесие духа, не поддаваясь переменам и не отступая ни в ту, ни в другую сторону. Именно так Иов – ни в бедности не сделался хулителем, ни в богатстве не превозносился, но когда был богатым не закрывал своих дверей от бедных, а когда сам сделался бедным, обнажил собственные ребра. Таким образом, отличаясь ранее нищелюбием и впоследствии оставшись верным любомудрию, он невозмутимо перенес совершившийся в его жизни перелом. Но так как все это – по поводу делателя палаток, то извлечем кое-что для себя и из сказанного, ограничиваясь немногими словами, но открывая в них для себя неизмеримое море мыслей. Такова сокровищница писания: ее богатство не в обилии речений, но в силе мыслей. Итак, что говорит делатель палаток, уста, исполненные святыни, язык, страшный для смерти? Что пишет эта десница, украшенная узами и облеченная в оковы, но воскрешающая мертвых? Что пишет она? Что говорит этот язык? Что пишет эта рука? "Мы… если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем.