Страница 53 из 116
Так и врач, не только когда выводит больного в сады и на луга, не только когда сажает в ванны и бассейны, но и когда приказывает оставаться без пищи, когда режет, когда дает горькие лекарства, и тогда одинаково остается врачом и даже обнаруживает свое человеколюбие в большей степени. Поэтому, когда видишь, что кто-нибудь преданный добродетели терпит тысячи испытаний, называй такого блаженным, достойным соревнования, так как ему и здесь разрешатся все грехи, и там уготоваются за терпение великие награды. Вот из людей одни здесь только наказываются, другие здесь ничего такого не терпят и все наказание получают там, а третьи наказываются и здесь и там: кого же из этих трех родов вы считаете блаженными? Хорошо знаю, что первых, тех именно, которые здесь наказываются и слагают грехи. А следующих за ними - кого? Вы, быть может, тех, которые здесь ничего не потерпели и которые все наказание понесут там, а я - не этих, но тех, которые и здесь, и там наказываются, - потому что для понесшего здесь наказание легче покажется тамошнее наказание, а кто принужден будет нести там все наказание, потерпит неумолимую казнь. Для чего же Бог предупреждает об ужасах, которые намерен совершить? Для того, чтобы не пришлось Ему совершать то, о чем предупреждает. Для того Он и геенной грозил, чтобы не ввергать в геенну. Пусть, - говорит, - устрашают вас слова, но не смущают дела.
Прекрасны и обетования Твои, Владыка; прекрасно и ожидаемое Твое царство, равно и угрожающая геенна; царство прекрасно призывает, геенна же с пользой устрашает. И угрожает Бог геенной не для того, чтобы ввергнуть в геенну, но чтобы освободить от геенны, а если бы он хотел наказать, то не угрожал бы, побуждая тем быть осторожнее, чтобы нам избежать того, чем угрожается. Он грозит наказанием, чтобы мы избежали наказания на опыте; устрашает на словах, чтобы не наказывать на деле.
Подлинно, не столько слово сможет сделать, сколько делает страх, - именно страх геенны приносит нам венец царства. Знаю, что многие боятся только геенны, я же говорю, что лишение небесной славы составляет гораздо более тяжкое наказание, чем геенна. А если невозможно этого объяснить с помощью слова, ничего в том нет удивительного: ведь мы не знаем блаженства от тех благ, чтобы с ясностью представлять себе бедственность от их лишения; Павлу же, сознававшему это ясно, было известно, что отпасть от славы Христовой всего тягостнее. И мы узнаем это тогда, когда подвергнемся самой опасности. Но да не приключится этого с нами, о единородный Сын Божий, да не постигнет нас когда-нибудь какая-нибудь опасность такого непоправимого наказания! Невыносима уже и геенна, и то наказание; между тем, хотя бы были мириады геенн, ничего ты не укажешь такого, как лишиться блаженства этой славы, как быть возненавидену Христом, как услышать: не знаю вас, как быть обвинену в том, что, видя Его алчущим, не напитали. Лучше вытерпеть мириады молний, чем видеть, как этот кроткий лик отвращается от нас и как это сладостное око не выносит глядеть на нас.
Но многие из неразумнейших думают найти утешение в том, что все будут нести наказание в геенне. Чрезвычайно несуразное это слово, когда говорят: как все, так и я. Представь хотя бы одержимых болезнью ног: когда они мучатся страшною болью, то если бы ты представил даже десятки тысяч страдающих еще более тяжело, они и в ум не возьмут; напряженность страдания не даст даже рассудку какой-нибудь минуты свободной, чтобы подумать о других и найти утешение. Не будем поэтому питаться этими холодными надеждами. Получать утешение от бедствий ближнего - это возможно еще в посредственных страданиях; а когда мучение переходит границы, когда вся внутренность исполнена кипения, когда, наконец, душа не сознает себя самой, то откуда тут заимствовать утешение? Если бы кто привел тебя в театр, где все сидели бы одетые в золотые одежды, и среди толпы указал на иного кого-нибудь, имеющего и одежду, и венец на голове из каменьев и жемчуга, потом обещал бы зачислить тебя в ряды этой толпы, - ужели бы ты не сделал всего, чтобы достигнуть этого обещания? И вот когда на небесах составлен для нас театр не из таких вещей, а из таких, что и выразить невозможно (о Царе же нельзя уж и сказать), то неужели мы лишим себя таких благ только из-за того, чтобы краткое время не потрудиться?
Если бы нужно было каждодневно претерпевать тысячи смертей, даже самую геенну, за то, чтобы видеть пришествие Христа во славе Его и сопричисляться к хору святых, то ужели не следовало бы перенести все это? Но многие из неразумнейших одно считают для себя желательным - избавиться от геенны. Я же считаю наказанием гораздо более тягостным, чем геенна, не находиться в славе Христа, и если кто удален отсюда, такому - я полагаю - горевать надо не из-за гееннских зол, а из-за отпадения от Владыки: в отношении наказания одно это всего тягостнее. Если бы мы любили Христа, как любить следует, то знали бы, насколько тягостнее геенны оскорблять любимого; а так как не любим, то и не знаем великости этого наказанья, - и это есть то, из-за чего я всего более рыдаю и плачу. Если бы на месте так любящего был человек, а на месте любимого - царь, то не изумился ли бы ты великости любви? И очень даже.
Разве же не по заслугам геенна, увеличенная даже вдвое, втрое и в бесчисленное число раз? Не осуждайте меня за сетование, потому что тяжело, возлюбленные, не сетовать, но делать достойное сетования, не плакать противно, а поступками причинять плач. Не будешь наказан, и я не стану скорбеть; не будешь ввергнут в геенну, и я не стану плакать. Лучше нам теперь погоревать по этому поводу, нежели в то время быть наказанными. Ты вот, когда болеешь телом, созываешь всех, чтобы соболезновали тебе, и не соболезнующих тебе считаешь бессердечными; а когда душа погибает, ты требуешь от меня, чтобы не скорбел? Но я не могу: ведь я отец, и отец любящий детей. О, если бы вы могли видеть пыл моей души, если бы вы знали, как я сгораю сильнее всякой женщины, подвергшейся безвременному вдовству! Не так жена оплакивает своего мужа, не так отец - сына, как я - это множество собравшихся около нас, из-за того, что не вижу никакого преуспеяния в вас. Все-то преданы наветам и обвинениям; все время тратится на обвинения.
Да, скажут, но Бог человеколюбив, и ничего этого не будет. Итак, написанное - тщетно? Нет, говорят, но с целью угрозы, чтобы мы опамятовались. Итак, если не опамятуемся, а остаемся злыми, Он не наложит наказания? В таком случае и добрым не воздаст наград. Да, говорят, потому что дело приличное - благодетельствовать сверх заслуг. Значит, это вполне верно, а касательно наказаний - не вполне, они только для угрозы и страха. Что же? Слышал ли ты о потопе? Уж и о нем не говорится ли для угрозы? Самое событие не произошло, его не было? И тогдашние люди говорили много такого, и пока в течение ста лет строился ковчег, а праведник взывал, не было никого, кто бы поверил, и так как не поверили угрозе на словах, то понесли наказание на деле. Постараемся же по мере сил избегнуть этой опасности, чтобы нам и настоящую жизнь провести благополучно, и достигнуть будущих благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым слава Отцу и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
СЛОВО 26
О добродетели и пороке.
Есть в числе здешних некоторые ревнители добродетели, которые предпочитают покинуть город и удалиться на горы, а если кто спросит о причине удаления, оказывается основание, не заслуживающее оправдания: я ухожу, говорят, чтобы не погибнуть, чтобы не ослабеть в добродетели. А насколько было бы тебе лучше самому ослабеть, да других приобрести, чем, пребывая на (горной) высоте, видеть, как погибают братья? Если одни небрегут о добродетели, а другие, ревнующие о ней, уйдут далеко из строя, то как мы одолеем врагов? Ведь если бы даже существовали теперь знамения, кто из внешних подошел бы, кто пристал бы к нам, когда порок выставляется так открыто? В самом деле, праведная жизнь наша многим кажется убедительнее. Знамения у людей безстыдных и дурных допускают подозрение в дурную сторону, а чистая жизнь в состоянии с великою силою заградить уста и самого диавола. Если поэтому от расположения и доброй воли зависит оставаться или не оставаться на земле, и если, следуя примеру Павла, желающему дозволительно на земле не оставаться, то исторгнем себя от земли и уйдем на небо. Нет никакого препятствия всем нам перейти, если захотим. Если в искусствах многие достигают превосходства, то тем более достигнем мы того же в том, что не требует такого труда.