Страница 68 из 116
Он есть не дитя, лежащее пред тобой, но тот, который разлучился и вознесся к небу. Итак, когда видишь глаза закрытые и уста сомкнутые и тело недвижимое, ты думай не о том, что вот эти уста уже не издают звука, эти глаза не видят, эти ноги не ходят; но думай о том, что уста эти будут говорить лучшее, глаза увидят большее, ноги будут вознесены на облаках, и что тленное это тело облечется в безсмертие, и что ты получишь превосходнейшего сына. Вспомни патриарха Авраама, который не видел Исаака умершим, но, что гораздо тяжелее и мучительнее, получил приказание самому принести его в жертву. Однако он не противился приказанию, не рыдал и не восклицал чего-нибудь вроде следующего: разве для того Ты сделал меня отцом, чтобы стать мне убийцей сына? Лучше было бы совсем не давать его, чем давши, взять его так обратно. Ты хочешь взять? Но для чего приказываешь мне убить его, мне осквернить собственную мою десницу? Не чрез этого ли сына Ты обещал мне наполнить потомством вселенную? Как Ты дашь плоды, вырывая корень? Кто видел, кто слышал подобное? Я ошибался, обманут! Ничего подобного он не говорил, не думал, не противился Повелевшему, не требовал доводов, но услышавши: "возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и (…) принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе" (Быт.
22:2), исполнил повеление с такою ревностью, что сделал даже больше, чем было приказано. Он скрыл это от жены и утаил от рабов, оставив их ждать внизу горы. Теперь подумай только, каково ему было разговаривать с сыном наедине, когда никого другого не было, и сердце оттого разгоралось еще сильнее, и любовь делалась пламеннее? Какое слово может достаточно выразить это? Он повел мальчика на тору, связал ему ноги, положил на дрова и поднял нож, готовясь нанести удар. Не знаю, как рассказать это, в каких словах. Знал один он, сделавший это. Никакими словами нельзя выразить это. Как не отнялась у него рука? Как нервы выдержали напряжение? Как не удержал его вид мальчика, исполненного тоски? Было дано здесь увидеть все вместе, - как отец стал священником, как жертва принесена без крови, всесожжение совершилось без огня. Он и заколол сына и не заколол его; не заколол рукой, но заколол в намерении, чтобы этим научить всех на будущее время тому, что следует чтить повеления Божии выше и детей, и природы, всего сущего и даже выше самой души. Вообрази доблесть человека, когда он получил приказание заколоть сына своего единородного, данного ему сверх всяких ожиданий, - сколько поднялось в нем размышлений! Но он все подчинил их, все они были пред ним в трепете, более чем копьеносцы пред царем.
Одним взглядом он усмирил их, и ни одно из них не осмелилось подать свой голос, но все они были в таком согласии, что скорее украшали самого Авраама, чем внушали ему страх. Посмотри еще на его твердость. Природа своим оружием клонила его к земле, но он стоял, воздвигнув руку, в ней был не венок, а нож, который лучше всякого венка. Сонмы ангелов приветствовали его, и Бог объявил с неба о его торжестве. Может ли быть что-нибудь, равное этому трофею? Если бы, после победы атлета, не вестник снизу, но царь сверху объявил его победителем на олимпийских играх, разве он не думал бы, что это драгоценнее венков? И разве это не приковало бы внимание всего театра? Когда же не царь-человек, а сам Бог, и не в театре, а пред вселенной, при сонмах ангелов и архангелов, объявляет его победителем, возглашая это свыше громким голосом, - где, скажи мне, поместим такого святого? Если родителям нелегко высказать пренебрежение даже к дурным детям, но они и таких жалеют, то можно ли бояться преувеличений красноречия в таком случае, когда сын был кровный, единственный, возлюбленный, и когда он должен был принять заклание от самого отца? О, блаженная десница, какого она сподобилась меча! О, меч достохвальный, какой десницы он удостоен! О, меч достохвальный, на какое употребление он был приготовлен, и какое служение принял, какому образу послужил, как, обагренный кровью, не был однако обагрен ею!
Поистине не знаю, что говорю, так удивительно было зрелище! Он не коснулся шеи отрока и не прошел по гортани святого, не обагрился кровью праведного, но он более, чем коснулся, прошел, обагрился; орошенный кровью не был омочен ею.
Может быть вы думаете, что я вне себя говорю такие противоречия; правда, я вне себя, когда воображаю удивительное зрелище праведника, но я не высказываю противоречий. Рука праведного вонзила нож в гортань отрока, но рука Божия не допустила ей, готовой нанести удар, оскверниться кровью отрока. Поистине не только Авраам держал нож, но и сам Бог. Бог в мыслях Авраама побуждал его, но удержал его чрез слово. Смотри же, Он сказал: заколи, и Авраам тотчас приготовляет нож; сказал: не закалай, и он с такою же поспешностью опускает нож. Он почитал за лучшее вовсе не называться отцом, чтобы только явить себя рабом верным. И так как он отказался от своего ради Бога, то поэтому и Бог, возвращая принадлежащее ему, сверх того оказал ему милость Свою. По мере ревности было также и повеление. Ты не говори того, что он только построил жертвенник и возложил дрова, но вспомни также голос отрока; подумай о том, какой вихрь мыслей захватил его, как они словно огненные копья вонзались и терзали его, в то время, когда он слышал слова отрока: отец, где же агнец (Быт. 22:7)? Если многие, даже теперь и не будучи родителями, не в силах выдержать это, что же должен был испытать он? Он, который родил и воспитал отрока, получил его в старости, и только его единственного; который видел его, слушал, а вскоре намеревался заколоть? Но во всем этом ничто не поколебало этого адаманта и не сокрушило его.
Он не говорил: что ты называешь отцом того, кто немного спустя уже не будет твоим отцом, кто утратит эту честь? Но что он сказал? Бог "усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой" (Быт. 22:8). Оба называют друг друга природными именами, - тот говорит: "отец", этот - "сын". С обеих сторон начиналась трудная борьба; предстояла великая буря, но нигде не было кораблекрушения. Исаак же, после того как услышал о Боге, ничего не сказал более и не предлагал еще вопросов: так мудро было дитя в таких молодых летах! Неужели все вы не возгорались духом? Неужели каждый из вас мысленно не обнимает отрока, не любит его, не удивляется его разумению, не отдает должного его чистоте? Даже связанный и положенный на дрова, он не пришел в исступление от ужаса, не пытался спрыгнуть, не поносил отца как безумного, но был связан, вознесен, возложен и все переносил в молчании, как некий агнец, даже более, как общий всем Владыка, Которому он уподобился кротостью и Которого был образом: "как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен" (Ис. 53:7). Пусть не говорят мне, что Авраам не скорбел и не испытал свойственного родителям чувства; желая изобразить его философом свыше меры, пусть не лишают его венца похвалы.
Если мы, увидев неожиданно на площади людей, которых ведут на смерть, приходим в уныние, скорбим, а часто даже плачем, хотя бы люди эти отдавались порокам и долгое время вели такую жизнь, хотя бы они были незнакомы с нами, и мы никогда не видели их, то как же не испытал скорби, которая тяжелее всякого наказания и страдания, тот, кто получил приказание убить своими руками и принести во всесожжение собственного сына, кровного, единственного, рожденного вопреки ожиданиям, после того как прошло столько времени, в глубокой старости и уже выросшего? Если бы это был камень, железо, сам адамант, - не подался ли бы и он, не был ли бы тронут видом отрока, разумностью его слов, чистотою его души? Он услышал, что "Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой" (Быт. 22:8), и более не расспрашивал; он видел, как отец связывает его, и не противился; он был возложен на дрова и не соскочил; он видел нож, занесенный над ним, и не пришел в ужас. Что может быть чище этой души? Итак, осмелятся ли еще сказать, что все это не причинило Аврааму никаких страданий? Если бы кто-нибудь намеревался убить своего врага, неприятеля; если бы это был даже зверь, - неужели он сделал бы это без скорби? Нет, нет. Поэтому, прошу тебя и умоляю: если ты потерял сына или дочь, не плачь так непристойно и не терзай себя, но подумай, что Авраам заколол собственного сына и не плакал, не сказал горького слова.