Страница 100 из 157
Так, день празднования пасхи в малоазийских церквах большинство ученых определяет одинаково. Все источники{1173} говорят о 14-м нисана, и предположение, что пасха в Малой Азии праздновалась 13-го нисана, опирается лишь на условное, строго не доказанное понимание того факта, что малоазийские христиане возводили свою практику к евангелисту Иоанну.
Прямых и ясных свидетельств в пользу того, что малоазийские христиане в продолжение пасхальной недели ели опресноки, или того, что праздник пасхи у них начинался пасхальною вечерею, нет. Этого обычая церковные писатели не приписывают даже отделившимся от церкви четыренадесятникам. Но косвенное указание на празднование пасхи с иудейскими обрядами можно видеть в противопоставлении малоазийских христиан и римских как τοΐς «τηροΰντες» и «μή τηροΰντες»[1174]). Известно, что глагол «τηρεΐν» в новозаветных священных книгах употребляется в смысле «соблюдать обрядовые постановления» (Д. 15, 2. 3; 21, 25.). «Не от Бога этот человек,— говорили о Христе,— потому что не хранит субботы (τό σάββατον ού τηρεί)», то есть постановлений иудейских о соблюдении субботы. Наконец, слова Поликрата, что его предшественники «всегда праздновали день, когда народ (ό λαός) оставлял квасный хлеб» (Евсевий, V, 24), если не дозволят их перетолковывать так, как это сделал Руфин[1175]), а понимать согласно с контекстом,— содержат указание на соблюдение в малоазийских церквах иудейских пасхальных обрядов.
Руфин переводит слова Поликрата так: «qui omnes ita observarunt hunc diem, ut conveniret cum illo, quo fermentum judaeorum populus aufert»; но Поликрат не упоминает об иудеях ни в предшествующих, ни в последующих словах, а потому под «народом (ό λαός), оставлявшим квасный хлеб» следует разуметь не иудеев, а христиан из иудеев» (Н. В. Чельцов. История Христианской Церкви. Стр. 307).
С большим основанием можно утверждать то, что в Малой Азии праздновали пасху в воспоминание страданий Спасителя, чем то, что она посвящена была воспоминанию событий предшествовавшего дня. Последнее мнение опирается на том весьма вероятном предположении, что представляемые Поликратом малоазийские христиане полагали, что Христос в день иудейской пасхи вкушал Свою последнюю вечерю и тем освятил обычай — празднования 14-го нисана. Действительно, есть основания думать, что таково было общераспространенное в малоазийских церквах мнение, потому такого мнения держались четыренадесятники времен Евсевия (Его «Περί τής τοΰ πάσχα έορτής» (Schiirer. S. 230—232) написано в опровержение такого взгляда восточных епископов — четыренадесятников). Но из этого не следует еще, что они 14-го нисана должны были праздновать воспоминания о последней вечери Иисуса Христа. Напротив, самый термин «σωτήριον», прилагаемый Евсевием к пасхе малоазийских церквей, у современного историку святого Афанасия употребляется для означения страстной пятницы («σωτηρία». Athan. ер. encycl. ad ер. с. 4.1. с. ар. Guericke, S. 169).
А Феодорит прямо говорит о четыренадесятниках, что они, ссылаясь на евангелиста Иоанна, «торжествуют» в 14-й день луны память страдания (Спасителя) (πανηγυρίξουσι τοΰ πάθους τήν μνήμην. Haeret. fabul. compend. Ill, 4.1. с. ap. Schiirer).
Слово на день рождения Благоверной Государыни Цесаревны и Великой Княгини Марии Феодоровны{1176}
Яко свободни, а не яко прикровение имуще злобы свободу, но яко раби Божии. 1 Петр. 2, 16.
В настоящий день, в который святая церковь собрала нас на молитву не только как своих сынов, но и как членов Русского государства, не будет неуместно, благосклонные слушатели, предложить вашему вниманию апостольское учение о том, как должно пользоваться в жизни общественной свободой.
Научая верующих жить в гражданском обществе достойно их высокого христианского звания, святой апостол Петр говорит им: «Итак будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа; царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым... как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божии»[1177]).
Что свобода есть одно из самых драгоценных благ человека, это знает и чувствует каждый. Христианство освятило это благо человека. Признав свободу истинным и отличительным достоянием сынов[1178]), оно нарекает верующих высоким именем чад Божиих[1179]); поставляя всех под власть единого Отца небесного, оно всех верующих называет братьями[1180]), полагая тем самым в основу их взаимных отношений равенство, невозможное без свободы. Наконец, святой Павел убеждает верующих стоять в свободе, которую даровал Христос, и не подвергаться игу рабства[1181]). А конечно то, что столь высоко и драгоценно в порядке чисто духовных отношений, не может стать низким и презренным, если оно проявится в обычном порядке жизни общественной.
Но замечательна особенность этого блага: пользоваться им правильно можно именно тогда, когда за ним следует его прямое ограничение, и правильно свободным может быть лишь тот, кто умеет отречься от своей свободы, покориться и стать рабом Божиим; иначе должно опасаться, что она наделает много зла под личиною этого блага.
«Как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, а как рабы Божии».
Кто не убедится в высокой жизненной правде этих слов святого апостола! Посмотрите, что было бы с человеком, который понял бы свою свободу как свое неотъемлемое право подчиняться только своей воле и усмотрению, приводить в исполнение всякое свое желание, и стал бы противиться всякому повелению, исходящему от другого. В гражданском обществе человек живет в слишком тесной связи с другими людьми. Поле его свободной деятельности покрыто частою сетью путей, по которым люди стремятся каждый к своей цели, и нельзя порвать ни одной из нитей этой сети, нельзя даже коснуться их грубою рукою, не опасаясь, что это в ком-нибудь отзовется самым болезненным образом. Ясно, как много зла и несчастий принес бы другим тот, кто воспользовался бы своею свободою для прикрытия только своего необузданного произвола, даже и тогда, когда в его действиях не было бы ничего преднамеренно злостного. Нет!
Жизнь общественная, по самому существу своему, налагает на каждого человека обязанность ограничить круг своих произвольных действий, и тем выше в очах людей и самого Бога стоит человек, чем полнее он покорил свою свободу общественным законам или лучше воле Божией, благой, угодной и совершенной[1182]), чем более в его действиях любви, которая не бесчинствует, не ищет своего[1183]), чем живее в нем готовность свободно и добровольно отречься от своей естественной свободы, чтобы сказать со святым апостолом Павлом: «будучи свободен от всех, я всем поработил себя»[1184]). Тогда-то, при таком высоком торжестве свободы над собою, сливаются вполне свободный и раб Божий, и человек находит верную меру в пользовании благом свободы.
Замечательно, что св. апостол желает, чтобы мы были покорны человеческой власти именно как свободные и рабы Божии. Благосостояние общества никогда не может быть так высоко, как в том случае, когда власть находит в своих подчиненных покорность именно свободных людей, свободных в высоком смысле этого слова, то есть людей, покоривших свою волю воле Божией: потому что никто другой не имеет столь высоких нравственных побуждений твердо стоять на страже общественного порядка, как человек свободный.
Конечно, человек может покоряться велениям власти и из страха наказания; но прочны ли основы этой вынужденной покорности? Нет, крайне жалко было бы состояние того общества, в котором люди повиновались бы закону только из страха наказаний. Кто не знает, что не всегда карающий меч правосудия настигает нарушителя закона? Кому неизвестно, что есть отношения, дорогие для человека, которых не в состоянии оградить законы даже самые подробные, не в силах защитить власть даже самая бдительная? Конечно, можно покоряться человеческой власти и потому, что это полезно; но как непрочны, как изменчивы границы покорности, которые начертывает мысль о личной пользе! Напротив, тверда и неизменна покорность человека свободного, которого преклонение пред волею Божиею просветлило и возвысило. Это — покорность по совести, по убеждению в высокой важности законов для общего блага. В самой своей свободе не носит ли он нравственной обязанности уважать и свободу другого? Он опытом знает, как дорого человеку это благо: кто же должен лучше его понимать горечь обиды, наносимой человеку лишением его законного права?