Страница 93 из 157
Этим и ограничивается доступный нам материал для суждения об отношении евангелия от Луки к проповеди ап. Павла. Но для суждения об отношении евангелия от Марка к проповеди ап. Петра само евангелие представляет ряд данных, настолько важных, по мнению ученых, принимающих древнее предание,— что, кажется, все они разбор этих данных делают ядром своей аргументации в пользу достоверности предания. Эта аргументация принимает формы довольно разнообразные: Клостерман[1057]) аргументирует более утонченным образом, Дэвидсон[1058]) и Гэрике[1059]); более простым, а Гольцман[1060]) представляет сжатый свод всего высказанного в пользу предания.
Сущность аргументации Клостермана состоит в следующем:
Призвание обеих пар братьев апостолов описывается в Мр. 1, 16—20 такими тонкими и живыми чертами, рассказ отличается такой неподдельной свежестью, что мы должны (miissen) заключить, что здесь мы встречаемся со свидетельством очевидца (S. 24). Так как рассказ о призвании сыновей Ионы по своему характеру, по своему колориту, ничем не отличается от рассказа о призвании сыновей Зеведея, то мы не имеем никакого основания предполагать, что в Мр. 1, 16—20 мы встречаемся с воспоминаниями двух лиц. А так как в ст. 29 главными присутствующими лицами являются не Иаков и Иоанн (μετά Ιάκωβον καί Ίωάννην), а Петр и Андрей (Nun nehmen wir wahr, dass er U. 29 unwillkiirlich unter der Begleitung Iesu nur Simon und Andreas denkt, diese beiden als Selbstverstandlich anwesend voraussetzt, dagegen Iakobus u[nd] Iohannes nur durch Reflexion als gegenwartig weiss...); то нужно предполагать, что ев. Марк пишет по воспоминаниям одного из сыновей Иониных; а так как, наконец, в ст. 36 говорится уже только о Симоне и бывших с ним, то и нужно заключить, что евангелист пользуется воспоминаниями именно ап. Петра (S. 31—32), устными или письменными — неизвестно. Но что эти воспоминания дошли до евангелиста не из вторых рук, это нужно предполагать на основании ст. 29: «Вышедши из синагоги, пришли в дом Симона и Андрея, с Иаковом и Иоанном».
Для чего, в самом деле, здесь к имени Симона присоединяется имя Андрея? Эта загадка (das Rathsel) разрешается только при предположении, что св. Марк читал или слышал воспоминания в такой форме: «и пришли мы в наш дом». Заменив это «мы пришли» словами «они пришли» евангелист должен был точно выразить различие между объемом этого «мы» и объемом «наш»; и так как «мы» заключало в себе не только Симона и Андрея, собственников дома, но и Иакова и Иоанна, то евангелист и разделил их на две пары, в самой конструкции речи выразив различие отношений между ними (S. 32). К такому же предположению относительно источника евангелия от Марка приводит нас и известная грамматическая анаколусия в 3, 14—19: «И поставил двенадцать (έποίησεν τούς δώδεκα), чтобы с Ним были... И нарек (και έπέθηκεν) Симону имя Петр, Иакова... и Иоанна» и т. д. Нужно полагать, что св. Марк читал или слышал передаваемое им известие в таком виде: «и поставил нас двенадцать, чтобы... и нарек мне имя Петр». Опустив «нас» и заменив «мне» словом «Симону» евангелист уже сам присоединил ст. 17—19 (с именами апостолов) (S. 72).— Особенная подробность и живость рассказа 9, 33—36 также становится вполне понятною, когда мы представим, что он основан на воспоминаниях апостола о событии, происходившем в его собственном (text. гес. έν τη οικία) доме, куда он только что возвратился после довольно продолжительного отсутствия (S.
198), что дитя, которое обнял Иисус, принадлежало, вероятно, к семейству Петра (S. 199).
В аргументации Клостермана весьма важное значение имеет предположение, что живость рассказа в евангелии от Марка объясняется, должна быть объясняема тем, что в основе рассказа лежат воспоминания очевидца. Может быть, это и справедливо; но так как повествование о смерти Иоанна Крестителя (6, 17—28) отличается столь же высокими достоинствами изложения, как и Мр. 1, 16 и далее. 9, 33—36, и однако же, с большею вероятностию можно предполагать, что это повествование не есть свидетельство очевидца, чем противоположное[1061]): то предположение Клостермана, как оно ни вероятно, все же нельзя считать доказанным. Но допустим, что оно совершенно основательно: аргументация Клостермана, что этот очевидец есть именно ап. Петр, все же мало убедительна. Мы не имеем никаких оснований верить тому предположению, на котором она только и держится, что очевидец, передающий свои воспоминания, должен непременно ставить себя на первом плане, свое «я» прежде всякого «он»: бывают положения, что повествователь не может ставить себя на первом плане, не извращая характера события и отношения к нему действующих лиц. Чтобы видеть, на каком шатком основании Клостерман построил всю свою аргументацию, посмотрим на представляемые евангелием данные с другой точки зрения: предположим, что евангелист излагает воспоминания ап. Иакова. Могли этот апостол в ст.
36 сказать: «Иаков и бывшие с ним», если,— что, судя по характеру ап. Петра весьма вероятно,— если инициатива предприятия принадлежала именно ап. Петру? Равным образом, не вполне ли естественно, что в ст. 29 ап. Иаков поставил свое имя после имен ап. Петра и Андрея? Ведь не в дом Зеведея, а в дом Симона и Андрея идет Господь, исцеляет их родственницу. С другой стороны, самое упоминание о том, что и сыны Зеведеевы были при исцелении тещи Симоновой, не естественнее ли даже в устах Иакова, чем в устах Петра? Ап. Петр мог упомянуть об этом как о простой подробности факта или для удостоверения действительности факта исцеления (смысл был бы такой: «это совершилось не при нас одних, а и при посторонних»; имя здесь имело бы значение второстепенное),— факта, который для верующих оставался вне сомнения даже и без этого второстепенного аргумента. Но в устах Иакова это заявление не было простою подробностью: для самого апостола это было дорогим воспоминанием, что он неотлучно находился с Господом в первый день своего призвания, для верующих это было первостепенным аргументом действительности факта исцеления, звучало как речь: «о том, что было от начала, что мы... видели своими очами, что рассматривали,... возвещаем вам» (Иоанн. 1, 1.3).— Точно так же и подробности 9, 33—36 мог передать ап. Иаков. Пусть событие происходило действительно в доме ап.
Петра (что еще неизвестно),— Иаков тоже был там; и для него памятна эта речь Господа в родном его (Иакова) Капернауме, куда он только что возвратился после довольно продолжительного странствования; и речь и действие Христа для сына Зеведеева имели даже большее личное значение, чем для других апостолов: известно, что именно сыновья Зеведеевы заявили желание сесть по правую и по левую сторону Господа (Мр. 10, 35-45).
Что касается «загадки», представляемой стихом 29, которая разрешается будто бы только с принятием гипотезы Клостермана, то можно усумниться, существует ли эта загадка на самом деле. Для чего рядом с именем Симона поставлено имя Андрея как собственника дома? Для того, чтобы сказать, что ап. Андрей жил в одном доме со своим братом. Эта подробность из других евангелий нам неизвестна; и если бы ее не было и в евангелии от Марка, то утверждать a priori, что и ап. Андрей жил в том доме, в котором жил ап. Петр и — главное — его теща,— было бы едва ли возможно; напротив, можно было бы думать, что дом, в котором жил ап. Петр, не был домом его отца, а принадлежал (прежде) его (Петра) теще, что ап. Петр переселился сюда по вступлении в брак, а ап. Андрей остался в доме отца своего.
Наконец, попытка Клостермана объяснить причину анаколуфии в 3, 14—19 никак не может быть признана удачною: попрежнему остается нерешенным вопрос: отчего евангелист не придал своему изложению грамматической последовательности? Отчего он, так смело присоединив к первоначальному тексту список имен апостолов, притом еще с неподлинными[1062]) именами Иакова и Иоанна, не решился произвести такой простой поправки (вместо «καί έπέθηκε τφ Σίμωνι» «Σίμωνα έπέθηκε αύτφ»)?
Гольцман в сжатом перечне аргументов, приводимых учеными в доказательство зависимости евангелия от Марка от проповеди ап. Петра, кроме доказательств, развитых Клостерманом, указывает следующие: