Страница 14 из 15
состояла не из отсутствия, пустоты, а в ней было
присутствие чего-то. Тишина имела плотность,
содержание, и она начала вливаться в меня.
Окружающая тишина начала заполнять меня и
сливаться с тишиной во мне”. И под конец она
сказала нечто очень красивое, что я потом
встретил у французского писателя Жоржа
Бернаноса; она сказала: “Я вдруг заметила, что
эта тишина есть присутствие; и в сердцевине
этой тишины был тот, Кто – сама Тишина, сам Мир,
сама Гармония”.
После этого она прожила на свете еще
лет десять и говорила, что всегда может найти
тишину, когда сама спокойна и тиха. Это не
означает, что она перестала молиться, а означает,
что она могла поддерживать это созерцательное
безмолвие некоторое время; затем ее ум начинал
рассеиваться, и тогда она обращалась к словесной
молитве, пока ум не становился снова спокойным и
устойчивым; и тогда она от слов снова
возвращалась в прежнее безмолвие. Очень часто
это могло бы произойти и с нами, если вместо того,
чтобы хлопотать и что-то ”делать”, мы сумели бы
просто сказать: “Я – в Божием присутствии. Какая
радость! Давай-ка я помолчу…”
В жизни французского католического
священника , “Арского Кюре”, Жана-Мари Вианнэ,
есть рассказ о том, как старый крестьянин часами
неподвижно сидел в церкви, ничего не делая; и
священник его спросил: “Что ты тут делаешь всё
это время?” И старый крестьянин ответил: “Я
смотрю на Него, Он смотрит на меня, и нам так
хорошо вместе!”
Этого можно достичь, только научившись
до некоторой степени молчать. Начни с молчания
словесного, с тишины эмоций, с безмолвия мысли и
успокоенности тела. Но было бы ошибкой
воображать/зить, что мы можем начать с высшей
точки, с безмолвия сердца и ума. Начинать надо с
молчания языка, с безмолвия тела, – то есть
учиться быть неподвижным, отпустить напряжение,
не впадая в мечтательность и расслабленность, но,
по слову одного из русских святых, быть подобно
струне скрипки, настроенной так, чтобы издавать
верный звук: не перетянутой до того, что она может
лопнуть, но и не слишком слабо натянутой, когда
она будет только жужжать.
И начав с этого, нам надо научиться вслушиваться
в тишину, пребыть в совершенном покое; и, может
статься, чаще, чем мы воображаем, сбудется слово
Книги Откровения: “Вот, Я стою у двери и стучу”.
В следующей главе мы рассмотрим
основные условия молитвы, а именно – как мы можем
обращаться к Богу по имени и /быть способными/
соответственно с Ним разговаривать.
“Скажи мне имя
Твое” (Быт 32:29).
В этой главе я хочу сказать нечто о том
моменте, когда мы так настроены, что молитва
действительно становится возможной и оживает. Из
того, что я уже сказал, и постоянного фона
предпосылок, ясно, что молитва есть отношения,
встреча, средство и путь к взаимоотношениям с
Живым Богом. В какой-то момент эта взаимосвязь
оживает. А поскольку это вопрос взаимоотношений,
я хочу начать с чего-то, что в равной мере
касается и молитвы и человеческих отношений.
Отношения становятся личными и живыми,
когда начинаешь выделять человека из толпы;
иначе говоря, когда этот человек становится
единственным в своем роде, когда он перестает
быть безликим анонимом. Кто-то употребил
выражение “анонимное общество”, когда вместо
имени и фамилии, свойств и личности нас
определяют собирательными терминами, вроде
“налогоплательщики” и т.п. Во взаимоотношениях
между людьми очень часто качествует элемент
анонимности: “они”. Мы говорим в третьем лице,
когда чувствуем, что один человек легко может
быть заменен другим, потому что отношения
строятся функционально, а не лично, и данная функция
может быть заполнена кем-то другим; /тогда как/
данная личность никем заменена не может быть.
На языках кроме английского я бы сказал, что
взаимоотношения становятся реальными с момента,
когда начинаешь думать о человеке в категориях
“ты” вместо того, чтобы думать о нем в
категориях “Вы”. Это не требует перемены языка,
это перемена внутренняя. Вы прекрасно знаете, я
уверен, что можно иметь с кем-либо отношения “я и
ты” или же “я и оно”.
Так вот, молитва оживает, когда вместо
того, чтобы думать о Боге далеком – “Он”,
“Всемогущий” и т.д., начинаешь думать о Нем “на
Ты”, когда отношения из третьего лица переходят
в первое и второе лицо. Возьмите, например, Книгу
Иова, где налицо конфликт; возьмите множество
других примеров из Священного Писания и из жизни
– из житий святых и из жизни грешников – где
присутствует напряжение и страстное
противостояние; это всегда личное явление.
Молитвы нет, пока взаимоотношение настороженное,
сдержанное, холодное, пока между нами и Богом
есть церемонность, пока мы не можем говорить с
Ним, пока нам требуется длинная и сложная череда
слов и действий. Но наступает мгновение, когда мы
вдруг прорвемся сквозь всё это и говорим в первом
и втором лице. Мы говорим “я” и ожидаем, что Бог
– “Ты”. Не множественное учтивое “Вы”, но
единственное и неповторимое “Ты”.
Есть и еще одно в теплых человеческих
отношениях: это когда мы нащупываем, подыскиваем,
как называть человека. Я не имею в виду фамилию
без особого содержания, но момент, когда мы
начинаем прозревать, каким образом человек и имя
связаны. Вы, наверное, знаете, насколько личным –
в положительном, но также и в отрицательном
смысле – может быть прозвище, кличка. Прозвище
может раздавить тебя, вычеркнуть из жизни,
разрушить всё /что есть/ между двумя людьми; но
оно же может быть именем, которое употребляют
только двое или очень небольшой круг людей, так
глубоко и тесно связанных друг с другом, что это
прозвище для них полно смысла, поскольку оно
предельно лично. В каком-то смысле, чем оно
абсурднее, тем оно и более лично, потому что никто
другой, кроме тебя, его бы не придумал.
Существуют также фамилии, Фамилия
часто кажется нам отчужденной, каким-то общим
определением, вроде “человечество”: столь
многие носят одну фамилию. И вместе с тем, если
присмотреться к фамилии более внимательно, в
порядке человеческих взаимоотношений, можно
вдруг понять, что фамилия есть знак общности. Из
поколения в поколение, в глубины истории, люди
нашей крови, чья жизнь – в наших костях, в нашей
наследственности, в нашей психике, носили эту же
фамилию, и она связывает нас, уходя очень далеко в
прошлое, с поколениями людей и, вероятно, будет
связывать нас в будущем с другими поколениями, а
через разнообразные узы браков и семьи сплетет
широкую ткань людей, глубоко связанных друг с
другом. Если вместо того, чтобы думать о фамилии,
подумать о наследственности, о генеалогии – не
это ли самое мы находим в двух Евангелиях по
отношению ко Христу? Не на это ли именно
указывает Его родословная: связь от поколения к
поколению конкретных, реальных людей? Так что к
фамилии можно относиться с огромным интересом,
потому что она содержит всё наше прошлое в одном
слове; и если подумать о других людях в таких
категориях, то даже самые фамилии могут ожить. В
отличие от прозвища, выражающего неповторимость
человека и неповторимость наших с ним отношений,
фамилия – через этого неповторимого человека –
нас вдруг связывает с целым миром людей…
Существует также то имя, которое
дается нам при крещении: этим именем Бог
приобретает Себе человека. Нареченное при
крещении имя связывает человека с Богом, потому
что, получая его, человек умирает со Христом и
вновь восстает с Ним; но это имя тоже связывает
нас с целым рядом людей, которые носили то же
самое имя, и прежде всего – с тем человеком, кто
сделал это языческое имя христианским именем: с
первым святым, который внес это имя в Церковь.
Есть у нас еще одно имя, которого мы не
знаем. Вспомните отрывок из Книги Откровения, где
сказано, что в грядущем Царстве каждый получит
белый камень, и на этом камне написано его имя, и
это имя известно только Богу и тому, кто его
получает. Это не кличка, не фамилия, не имя,
полученное при крещении, это имя, слово,
совершено тождественное нам, совпадающее с нами,
оно есть мы. Можно было бы почти сказать, что
это то слово, которое произнес Бог, когда
возжелал нас в бытие; оно – мы, и мы – оно. Это имя
определяет нашу абсолютную и неповторимую
единственность по отношению к Богу. Никто не
может знать этого имени, так же как никто, в
конечном счете, не может так знать нас, как знает