Страница 36 из 38
Так вот чего не мог вынести Михаил! Постой. Чего я брежу. Ведь это книга, а не настоящая нечистая сила. Неужели от напечатанных типографским способом букв можно так страдать? Тогда от чего же все-таки он страдал? Вот сейчас книга лежит и ничего.
История в высшей степени странная. Не знаю, может быть, в психиатрической науке и есть объяснение этому явлению Но я видел собственными глазами, как человек страдал от книги, раскрытой на тексте о действиях сатанинских сил, и как перестал он страдать, лишь стоило книгу закрыть. Здесь даже не важно, какими нервами и в каком состоянии совершалось восприятие, не важно, что видел и что ощущал Михаил. Важно то, что поражавшая болью какая-то сила обрушивалась на человека со страниц текста, важно то, что даже типографской краской нанесенные на бумаге буквы, являли собою орудие изводящее злобу духа поднебесного.
*
Увидел сквозь деревья, как подкатила группа. А вот и Рыжий. Пока группа разбредалась по павильону, Рыжий рассказывал мне о Смоленске, о Смоленских церквях, о попойках ватаги Турова...
Как хорошо, что я не поехал, а то бы и меня втравили...
Пошли гримироваться.
А вот и начало съемок.
- Только крестик уберите, а то видно будет его. Сразу сказал мне режиссер.
Я снял цепочку, сунул ее под комбинезон, приколол булавкой.
Вроде, как с себя снял и одел на клоуна. - Подумал.
Время 13-30. Дубль первый.
Мы с Рыжим сидели согнувшись в бараний рог, под бутафорскими кореотидами с окошками вместо голов. В эти окошки мы просовывали свои лица и делали герою знаки, чтобы он ни в чем не признавался. А он был в тюрьме и его допрашивал какой-то министр.
Где-то на втором или третьем дубле я заметил, что у меня из пальца идет кровь. Странное жертвоприношение. Почему-то у меня всегда в первый день съемок любого фильма каким-то образом пускается кровь. Отчего сегодня-то? А-а! Это я о булавку, на которой мой крестик висит. Здесь ли он? Пощупал. Здесь.
Запустили фонограмму с песенкой, под которую мы с Рыжим обязаны были по очереди выбрасывать вперед по одной ноге. Выходило, что кореотиды с нашими рожами выкидывают коленца. Музыка залихватская. Пел мужчина сиплым голосом русскую народную До Бога высоко, до царя далеко. Мне стало как-то не по себе. Что-то нехорошо получается... Во-первых, я не помню этой песни в сценарии, иначе бы я поговорил с режиссером... Сейчас уже поздно Надо как-то выкручиваться, чтобы не петь... А мотивчик симпатичный и поет ловко!
Дубль сняли. Я не пел, дергал только ногой. Перед вторым дублем какой-то дяденька с пухлым лицом выделился из толпы вокруг нас стоявшей, погрозил мне пальцем:
- Черный клоун! А ведь вы не пели песенку... Почему вы ее не пели? - И пальцем грозит так кокетливо и хитро. - Пойте, пожалуйста.
Кто он? Наверно, звуковых дел мастер.
- Надо петь. - Нарисовался режиссер.
Пришлось открывать рот. Сняли. Времени пятнадцать часов. Съемки кончились. Пошли разгримировываться, переодеваться. Режиссер остался с кем-то ругаться.
Мы с Рыжим долго не могли попасть в раздевалку - ключа не было. Наконец, разделись. Долго не подавали автобус.
Едем в студию. Предстоит еще записывать все наши музыкальные номера.
По дороге Гелий как всегда много болтал, сказал и я:
- Знаешь, почему я решил сниматься в этой картине?
- Почему?
- У меня родилась одна идея. Идея светоча среди тьмы. Надо светить везде, где только можно и даже в кино. Гелий обрадовался необыкновенно:
- Славка! Давай поклянемся, что мы доснимаемся в этом фильме до конца, чтобы с нами не случилось!
Очень мне хотелось поклясться, но насторожила его горячность, с какой он пытался вытянуть из меня эту клятву. Я стал мямлить:
- В сущности, клятв я не даю... Но мне кажется, что это необходимо. Ведь наши с тобой образы - это действительно какие-то особые существа, спустившиеся на эту землю... Они своей наивностью обнажают пороки, грех людей, а сами светят всем... Вот это-то мне и понравилось... Такие роли случаются раз в жизни и, конечно надо довести дело до конца.
- Верно, старик! Ты меня жутко порадовал... Я, признаться, считал тебя уже человеком потерянным... А сегодня у меня просто праздник! И вообще, давай осенью приходи-ка к нам в Пушкинский. К нам пришел новый директор, он уже там многих разогнал, бездаря Эренберга в актеры разжаловал.
- Эренберга?
- Да. Оно и правильно, разве Эренберг режиссер? Музиля в шею!
- В шею?
- Ага! В институт преподавать!
- Это интересно...
- Я же тебе говорю! Дело пойдет. Старик, если ты придешь в наш театр, то есть, я не знаю, как рад буду!..
Приехали в студию. Пришли в группу. Ждем распоряжений.
- Да! Гелий вспомнил. - Ты знаешь, с Бариновым какое несчастье.
- Нет.
- Приехал он в Смоленск (он тоже снимается в Горе-злосчастье), и у него вдруг ни с того ни с сего открылась язва желудка - мужик места себе не находит. Боли страшные, ну, просто по полу валяется. И вдруг на второй день съемок получает телеграмму: Отец умер.
- Его отец?
- Да. Он чем-то болел и вот умер. И вот Валерка сам-то чуть живой (я его полумертвого посадил в поезд), поехал отца хоронить...
Зазвонил телефон. Миша снял трубку, передал Гелию.
- Да? Я. - И замолчал, потом встал. - Не может быть!.. Какое горе... ну, а что же они, родители? Да... Конечно... Какой страшный год... Драконов год... В этот год всегда много смертей... Поздно вечером. Целую, дорогая. - Повесил трубку, сел, сказал. - Ну, и дела! Наша соседка, девочка, умерла...
- ? ? ?
- Четырнадцать лет. Сегодня... от солнечного удара. Ну, жуть. Я сегодня ее видел, и сегодня ее уже нет.
- От солнечного удара? - Переспросил я.
- Да.
- А разве от этого можно умереть?
- Как видишь... Какой-то жуткий годДраконов год... Сколько смертей...
Значит, тогда действительно Христос исцелил маму по моей молитве. А я?... Привел я ее к Нему?
Стали записывать песни. Хорошие песни, веселые, чистые. Пусть будет добрым ум у вас, а сердце умным будет. Прекрасные слова, вот если бы этим качеством владел человек, сколько бы горя поубавилось...
Уже в девять часов вечера режиссер усталый и печальный, как-то жалко и кротко поглядывая мне в глаза, пожал мне руку и сказал:
- Спасибо, Славушка, поезжай домой, и не нервничай, все уладится...
- Я и не нервничаю, Анатолий Михалыч, до свиданья, значит, завтра в девять утра?
- Да...
Я стал уходить из ателье, раскланивался с милыми работниками звука А вообще-то хорошие люди на свете... Все хорошие, а то, что мы с режиссером повздорили, так то не беда... Он уже и не сердится на меня... В коридоре стояла группа наших ребят.
- Слав, - Гелий обнял меня за плечи, - только, старик, ты не волнуйся... - И замолчал. - Какая-то жуть... - Продолжал он, не выпуская меня из объятий. Пройдемся. - И повел меня по коридору. - Мне всегда приходится говорить людям ужасные вещи.
С роли сняли. Первое, что пришло мне в голову. Вот почему у режиссера был такой жалкий вид. Ну и прекрасно! Все равно когда-то надо завязывать с ними.
- У тебя дома случилось несчастье... В общем, очень плохо с родителями твоими...
- Заболели?
- Нет. Авария автомобильная... Катастрофа... Вроде, в больницу их отвезли...
- Что, обоих? И подумал: Пустяк какой-нибудь...
- Обоих... А машину твою вел ваш дачник, что ли? Есть у вас такой?
- Да. Венька. Хороший шофер.
- С ним очень плохо... Убили.
- Веньку убили?!?
- Да... Плохо, старик, приготовься к плохому.
К нам подошел знакомый парень, рабочий-звуковик, сказал:
- Славушка, иди ко мне
Я пошел за ним. В его маленькой, темной коморке он налил и подал мне стакан водки. Я выпил. Сунул мне в рот зажженную сигарету.
Потом я ехал на зеленом УАЗике. Ехали очень быстро - Миша сказал что-то шоферу, он кивнул головой, а теперь выжимал из машины все, что мог... Я, высунув, голову из окошка (меня мутило от водки и сигареты), смотрел на белую линию посредине дороги, вспоминал тот страшный сон и не верил... Не верил, хотя знал уже всю правду - уже в машине Михаил стал мне все рассказывать и не утаил ничего.
- Я знал об этом уже в шесть часов, но, вы простите меня, я не мог. У меня не хватало мужества вам все рассказать... И меня очень поражало, что вы целый день были так веселы и все время пели эту ужасную песню...