Умные вещи

Сказать, что такое понятие, как вера в Бога вовсе не существовало в актерской среде нашего времени было бы неверным. Более того, если не все, то большинство артистов были людьми верующими. В первый день торжественного посвящения в артисты Пушкинского театра после нескольких тостов за молодых, я был затащен Лидочкой Штыкан подальше от стола, где она достала из каких-то мест своего туалета небольшую книжицу, с крестом на обложке и, крутя-вертя ею у моего носа очень серьезно мне заявила, что она страшно верующий человек. Да сам главный коммунистический идеолог театра Игорь Горбачев в ответственных моментах спектакля перед выходом на сцену всегда крестился, произнося вслух Господи помилуй! И все это видели и слышали. И никто этому не удивлялся. И никто не доносил на него в органы. Ну, крестится себе и крестится. Ну, верит в Бога и пусть себе верит. И в церковь заходили. На гастролях так непременно. И иконки в домах держали, где-нибудь в шкафах или в кладовках, а то и прямо на стене. Почему вера моя не остановилась на этом всеобщем уровне, на вере в душе? Я потом часто слышал это: Я верю в Бога в душе. Я знаю, что Он все видит, воздаст добром за добро, а злых накажет. А вся эта поповщина, толкание по церквям все это показуха. Родился на земле и занимайся, как все люди, земными делами

На этой способности жить, как все люди, жить земными проблемами, и не лезть, не углубляться в этот, все равно никому не доступный, мир Бога, живут и теперь, когда уже прекратили бить и убивать за веру во Христа. И теперь живут и не трогают Бога без надобности. Ну, грянул гром перекрестился. Беда на тебя свалилась помолился, даже в церковь зашел, свечку поставил. Все. Чего дальше-то лезть. Все равно святым не станешь.

Что меня заставляло лезть и углубляться в недра церковные? Мне ведь так хорошо было в Театре. В нем я был не просто на своем месте, я был его любимчик, баловень, да и сам я без него не видел жизни. Кто остудил мое сердце к нему до бесчувствия? Вера? Или просто желание быть моднее попова теленка - как говорила моя мать? Не было у меня тогда никакой веры. Начало положило знакомство, изучение религиозной литературы. Эти новые знания, о которых я понятия не имел до той Хатки Йоги оказались для меня столь интересными, столь увлекательными, что я ни только не расставался с книгами, я выписывал из них самые ценные и необходимые для меня тексты. (Жалко, не отмечал страницы). С моим другом Борисом мы соорудили оригинальное приспособление для пересъемки книг. Днями и ночами у него в ванной комнате мы печатали на фотопленку книги, для чтения их через фотопроектор. Очень неудобно читать эти пленки. Но что делать? Книги были чужие, и долго задерживать их было нельзя.

Эти новые знания фильтровались в процессе их постижения. С йогой я распрощался сразу же, как только начал непроизвольно выходить в астрал, что случалось ни только при взлете и посадке самолета, но даже во время работы на сцене. Полезного от нее осталось лишь знание сколь ничтожен, бессилен и в какой страшной опасности оказывается человек без физического тела, да еще осталось упражнение для голосовых связок, чтобы излечить хроническую вялость. Такой диагноз поставил хирург профессор Райкин, брат великого Аркадия Райкина. Он вырезал мне на связках фибромы и посоветовал бросить сцену, чтобы не вырезать их мне каждый месяц. А остальные йоговские упражнения вполне заменились нашими христианскими поклонами. Блаватская, Безант, Папюс и прочие в их роде читались с интересом, но как пришли они, так и ушли. Сейчас смотрю на прошлые записи - хоть бы одна цитата от кого ни будь из них осталась. Религии заграничные, тоже не прилепились к сердцу. Уж коли Бог забросил меня в Россию, да еще и крестил во Христа, от какого большого ума я должен становиться исламистом или буддистом. Так я рассудил тогда и отдался изучению отцов Православия: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустаго, Иоанна Кронштадского, Феофана Затворника, Игнатия Брянчанинова, Димитрия Ростовского с его Житиями святых Да зачем перечислять. Я спрашиваю себя: Я верил в Бога?

И здесь могу сказать точно: Пока читал, верил.

Эти книги стали для меня связью с Богом, школой богословия и богомыслия, первой и главной потребностью моей новой жизни. Даже представить не могу, чтобы со мною было если бы кто-то у меня их отобрал. Уже будучи актером академического театра имени А.С.Пушкина, театра самого, что ни на есть твердопартийного, я в свободное время ходил напротив в Публичную библиотеку конспектировать святых отцов. Доходился до того, что однажды в коридоре театра проходивший мимо меня начальник отдела кадров кивнул мне: Зайдите ко мне в кабинет, молодой человек. Я зашел. Садись. Я присел к его столу. Голубчик дорогой, - начал Иван Максимыч, - у тебя, вообще, голова на плечах есть? Ведь я тебя люблю, негодяй ты этакий! А ты что со мной делаешь? Неужели ты не можешь сообразить, что когда берешь в библиотеке свои святые книжки, необходимо при этом брать и Маркса с Лениным, чтобы видно было, что ты для критики их берешь?

Значит из библиотеки Салтыкова-Щедрина подавались сигналы в наш отдел кадров. Мое поведение неосмотрительное, безрассудное, провоцирующее недовольство начальства, меня не пугало. Я уже был влюблен в открывшийся для меня новый мир. Я увлечен уже был новыми идеалами. И даже те радости, что доставляют актеру минуты общения с залом, минуты власти над ним и единого с ним дыхания сокровенное, ради чего и выходит актер на сцену - все это для меня теряло силу, покрывалось тенью сомнительности и даже опасности, особенно когда я входил в церковь.

Молитва

Желательно, как советуют учителя Церкви, прилепиться к одному какому-то храму, который поближе к твоему дому, а не метаться каждый раз по разным церквям. В своем храме иметь духовного отца тоже желательно. Но поскольку от моего дома храмы все были за пятьдесят километров, а духовным отцом священник нашего времени, все по тем же причинам нашего времени, не очень-то стремился быть, моим местом для церковных молитв оказались чуть ли не все храмы Ленинграда, а духовными отцами наставниками были приснопамятные отцы и Василий Лесняк, и Александр Козлов, и ныне здравствующие отец Вячеслав и митрофорный протоиерей Василий

Я приходил на службу, вставал, где поспокойнее, пятки вместе, кисти рук на область сердца, зацепившись пальцем за пуговицу пиджака, чтоб не напрягались руки, прикрывал глаза и слушал под звучание службы Иисусову молитву сердца. В необходимых местах делал поклоны глубокие, обязательно рукой до пола. Не в том дело, что при таком порядке стояния служба пролетает незаметно. И даже не в том дело, что за время службы человек оздоровляется и исполняется таким зарядом энергии, что выходишь из церкви, и кажется сейчас взлетишь, идешь, ног под собою не чувствуешь. И может быть даже не в том дело, что сердце лечится. (У меня врожденный порок сердца, который я довольно серьезно усугубил своей нелюбовью к армейской службе). При таком молитвенном стоянии происходит практическое познание благодати. Покой, тихая таинственная радость, откровения, раскрывающиеся тайны Христовых истин, слезы умиления о родных, о друзьях, жалость к тварям, и совсем по другому приходят на память люди до того тебе неприятные Не передать, в каком прекрасном мире ты пребываешь.

Что это, вера в Бога или что? Мне думается, что это уже жизнь в Боге.

Признаться, теперь будучи диаконом, мне нет-нет да и вспоминаются мои блаженные стояния прихожанином. А глядя на предстоящих и молящихся, особенно на мужчин, так и хочется подойти к некоторым и поставить их правильно. Иной стоит, мучается, переминается с ноги на ногу, которые расставлены у него чуть ли не шире плеч, другой с руками, как с цепями, так они ему мешаются: и по швам, и на зад, и на перед он их, надоевших ему, бросит. Слава Богу, перекрестится как-то по воровски, а про поклон и забудет. Нет, это не осуждение, это просто никто их не научил и не объяснил. Должны ли батюшки объяснять прихожанам, как надо молиться в храме или это дело сугубо личное каждого. Не знаю. Наш митрополит как только возведен был на Петербургскую кафедру, сделал собрание всех священнослужителей и в своем докладе не преминул показать всему Питерскому священству, как нужно кланяться, при этом вышел с трибуны на сцену, размашисто перекрестился и поклонился рукою оземь.