Страница 20 из 24
И огненная вспышка этих глав готовится всею архитектурой храмов, которая волнообразными линиями поднимается кверху: не только главы, но и самые вершины стен здесь носят начертание луковицы, как это часто бывает в русских храмах; вся эта архитектура заостряется к золотым крестам в могучем молитвенном подъеме. Так скудость многострадальной земли духовным подвигом претворяется в красоту и в радость. Едва ли в русской иконописи найдется другое, равное этому по силе изображение поэзии русского монастыря.Никогда не следует забывать о том, кто открыл эту поэзию исстрадавшейся русской душе. В те скорбные дни, когда она испытывала тяжелый гнет татарского ига, монастырей на Руси было мало и количество их возрастало чрезвычайно медленно. По словам В. О. Ключевского, "в сто лет 1240-1340 гг. возникло всего каких-нибудь десятка три новых монастырей. Зато в следующее столетие 1340-1440 гг., когда Русь начала отдыхать от внешних бедствий и приходить в себя, из куликовского поколения и его ближайших потомков вышли основатели до 150 новых монастырей"; при этом "до половины XIV в. почти все монастыри на Руси возникали в городах или под их стенами; с этого времени решительный численный перевес получают монастыри, возникавшие вдали от городов, в лесной глухой пустыне, ждавшей топора и сохи" [12].
От святого Сергия, стало быть, зачинается эта любовь к родной пустыне, столь ярко запечатлевшаяся затем "в житиях" и иконах. Красота дремучего леса, пустынных скал и пустынных вод полюбилась как внешнее явление иного, духовного облика родины. И, рядом с пустынножителем и писателем, глашатаем этой любви стал иконописец.Почти все иконы, описанные в настоящей статье, имеются в хороших воспроизведениях в прекрасных русских изданиях, каковы "История русского искусства" Грабаря (статьи Муратова, вып. XVIII, XIX, XX, в сборнике "Русская икона" С.К. Маковского и в журнале "София", вып. 1). В 18-20 выпусках книги "История русского искусства", опубликованы очерки П. Муратова "Русская живопись до середины 17-го века" (см. Грабарь И. История русского искусства. Т. VI. Живопись. М., 1913). ^Чтения в Общ. ист. и др., 1847 г„ № 7. Смесь, стр. 12. ^См. М. и В. И. Успенские: "Заметки о древнерусском иконописании", стр. 42 (Успенские М. и В.И. Заметки о древнерусском иконописании. Известные иконописцы и их произведения. Спб., 1901). ^Благодатный воспитатель русского народного духа. В память преподобного Сергия. "Троицкий цветок", № 9, стр. 11 (Ключевский В.О. Благодатный воспитатель русского народного духа. Речь, произнесенная в торжественном собрании Московской Духовной Академии 26 сентября 1892 г. в память преподобного Сергия. Троицкий цветок, № 9. М., 1892). ^Там же, стр. 8. ^См. М. К.
Любавский. Лекции по древнерусской истории до конца XVI в. (Москва, 1916 г.), стр. 199. ^См. письмо Епифания к св. Кириллу Белозерскому, изданное архим. Леонидом в "Прав. Палест. Сборнике" (Спб. 1881 г., V, вып. III). ^См. Великие Четий Минеи от 25 сентября, изд. Археографии, комиссии, стр. 1402. ^Там же. ^Хорошее воспроизведение есть и в труде Муратова в "Истории русского искусства" И. Грабаря, вып. 18, стр. 45. ^См. В. О. Ключевский, цит. речь, стр. 23-29. ^Цит. статья, стр. 24-25. ^
Часть II
Подъем нашего великого религиозного искусства с XIV на XV в. определяется прежде всего впечатлением великой духовной победы России. Последствия этой победы необозримы и неисчислимы. Она не только изменяет отношение русского человека к родине: она меняет весь его духовный облик, сообщает всем его чувствам невиданную дотоле силу и глубину.Народный дух приобретает несвойственную ему дотоле упругость, небывалую способность сопротивления иноземным влияниям. Известно, что в XV столетии Россия входит в более тесное, чем раньше, соприкосновение с Западом. Делаются попытки обратить ее в латинство. В Москве работают итальянские художники. И что же? Поддается ли Россия этим иноземным влияниям? Утрачивает ли она свою самобытность? Как раз наоборот. Именно в XV веке рушится попытка "унии". Именно в XV веке наша иконопись, достигая своего высшего расцвета, впервые освобождается от ученической зависимости, становится вполне самобытною и русскою.Так же и зодчество. Пятнадцатый век на Руси является как раз веком церковного строительства. Это - опять-таки явление, тесно связанное с великими национальными успехами. Раньше, в эпоху татарского владычества, Русь разучилась строить; самая техника каменной постройки была забыта; и когда русские мастера в конце XV столетия начали строить храмы, у них обваливались стены.
Потребность в строительстве возникла тогда, когда миновал страх перед татарскими нашествиями. Неудивительно, что в самой архитектуре этих храмов запечатлелось великое народное торжество.Это тем более замечательно, что, ввиду технической беспомощности русских мастеров, над московскими соборами работали итальянцы с Аристотелем Фиоравенти во главе; они выучили русских обжигать кирпич, изготовлять клейкую и густую известь, преподали им усовершенствованные приемы кладки, но в самой архитектуре должны были по требованию Ивана III следовать русским образцам. И в результате их работы возникли такие чудеса чисто русского зодчества, как соборы Успенский и Благовещенский. Не говоря уже о том, что в них не видно никаких следов какого-либо итальянского влияния, их заостренные в луковицы купола свидетельствуют об освобождении от влияния византийского. Они выражают совершенно новое по сравнению с Византией и более глубокое понимание храма. Круглый византийский купол выражает собою мысль о своде небесном, покрывшем землю; глядя на него, испытываешь впечатление, что земной храм уже завершен, а потому и чужд стремления к чему-то высшему над ним. В нем есть та неподвижность, которая выражает собою несколько горделивое притязание, ибо она подобает только высшему совершенству. Иное дело - русский храм; он весь - в стремлении.Взгляните на московские соборы, в особенности Успенский и Благовещенский.
Их луковичные главы, которые заостряются и теплятся к небесам ввиде пламени, выражают собою неведомую византийской архитектуре горячность чувства: в них есть молитвенное горение. Эти Божьи свечи зажглись над Москвою не по какому-либо иноземному внушению: они выразили заветную думу и молитву народа, милостью Божией освободившегося от тяжкого плена. Словом, в архитектуре и живописи XV в. мы видим торжество русской религиозной идеи.Но духовная победа русского народного гения выражается не в одном обрусении религиозного искусства, а еще больше - в углублении и расширении его творческой мысли.Для России XV век есть прежде век великой радости. Как понять, что именно к этой эпохе относятся самые сильные, захватывающие изображения бездонной глубины скорби? Я уже говорил в начале этой лекции о шитом шелками образе св. Сергия - даре Василия Дмитриевича Донского. Сопоставьте с этой иконой два яркие произведения новгородской иконописи XV в. - "Положение во гроб" и "Снятие со креста" в собрании И. С. Остроухова. Не кажется ли вам, что они переносят в духовную атмосферу "земли, оставленной Богом"? [1] Как помирить их с радостным настроением духовного творчества XV века? Как понять, что XIV век - век скорби народной - не дал изображения страдания, равного этим? Тут перед нами открывается одна из замечательнейших тайн духовной жизни.
Душа, пришибленная скорбью, не в состоянии от нее освободиться, а потому не в силах ее выразить. Чтобы изобразить духовное страдание так, как изображали его иконописцы XV века, недостаточно его пережить, нужно над ним подняться. Скорбные иконы XV в. уже сами по себе представляют великую победу духа. В них чувствуется тот молитвенный подъем, который в дни святого Сергия исцелил язвы России и вдохнул в нее бодрость. Такие иконы понятны именно как выражение настроения души народной, которая подвигом веры и самоотвержения только что освободилась от величайшей напасти. Воспоминание о только что перенесенной муке еще свежо: оно необычайно живо и сильно чувствуется. Но, с другой стороны, в этом стоянии у креста есть безграничная уверенность в спасении: оно приобретает достоверность совершившегося факта.Тут опять-таки икона - верная выразительница духовного роста русского народа с XIV на XV столетие. Мы сталкиваемся здесь с тем парадоксальным фактом, что век великих национальных успехов является вместе с тем и веком углубления аскетизма. Я уже упоминал о том, что со времени св. Сергия на Руси начали быстро умножаться монастыри. Как замечает по этому поводу В. О. Ключевский, в те дни "стремление покидать мир усиливалось не оттого, что в миру скоплялись бедствия, а по мере того, как в нем возвышались нравственные силы".