Страница 10 из 71
Если бы Бунин никак не прокомментировал ту реплику – и в этом случае он не стал бы антисемитом. Нежному почему-то представляется иначе – “Ну, раз уж Бунин, классик, нобелевский лауреат...”. Ну с какой стати человек, просто передавший реплику другого человека без всякого комментария, уже становится антисемитом? Александр Иосифович, предъявите, наконец, Ваше определение антисемитизма, Ваши критерии!
Поскольку никаких уточняющих деталей у Бунина нет – то почему бы не предположить, что такие же мысли были у того депутата, т.е. все же революционера, (опять говорю у депутата, а не у Бунина!), который выкрикнул, что для мировой революции “жидив не хвате!”. Может, он это выкрикнул с разочарованием - “увы, не хвате!”?
Что было в голове у того депутата на самом деле гадать, конечно, бесполезно. Но что творится в головах Нежного и Зорина, если их так возмутила эта бунинская цитация? Почему же они так легко прозревают антисемитизм там, где не было ни призыва к погромам, ни даже размышлизмов о том, что еврейский народ, дескать, хуже русского… Может, дело в том, что в них самих слишком глубоко укоренена установка на поиск врага? И еврейская подозрительность по отношению к гоям пересилила христианский (и, как говорят по иным поводам, даже демократический) императив, повелевающий сомнение истолковывать в лучшую сторону?
Я же бунинскую зарисовку использую просто в качестве фотодокумента того времени. Раскройте эту страничку в моей книге!87 Там нет ни слова о самом Бунине! Не Бунин-мыслитель, а Бунин-очевидец был интересен для меня. Мне были интересны не комментарии Бунина, а тот эпизод, которому он был свидетелем... Когда сегодня мы смотрим старые кинохроники “пятилеток” – мы ведь совсем не обязаны воспринимать их так же, как их переживали их создатели... Бунинский рассказ о реплике из толпы - “жидив не хвате!” - я приводил в качестве свидетельства о том, какие отклики в своих современниках порождала “великая русская революция”, но вовсе не для того, Чтобы сказать, как сам Бунин воспринимал ее. Но с точки зрения Нежного журналистика должна быть партийной: недостаточно просто отразить происшедшее, надо обязательно дать ему партийную принципиальную оценку. И воздержание от оценки есть уже идеологическое преступление…
Слова, цитированные мною, были выкрикнуты из толпы громко. Дополнение Бунина (якобы умышленно “обрезанное” мною – да еще, по компетентному сравнению Нежного, “со сноровкой старого раввина") осталось тогда лишь в голове самого хрониста окаянных дней России. Бунин передал настроения людей. Как на свидетеля я на него сослался – и при этом не сделал никаких своих комментариев о том, разделял ли Бунин такое суждение. В чем же моя “подлость”? Неужели подлостью будет репродукция старой фотографии без сопровождавшей ее подписи?..
Да и реакция Бунина говорит о том, что у меня есть право говорить о еврейских специях на кухне русской революции. Ведь Бунин не возмутился: ”При чем тут жиды, это все Щепкины!”. Услышав про фельдманов, он просто напомнил, что есть еще и щепкины… И тут я совершенно согласен.
Более того, ситуация с этой сценкой становится весьма непростой, если вспомнить, о ком сказаны комментирующие слова Бунина: мол, даже если не хватит фельдманов, - “ничего, не беспокойтесь: хватит Щепкиных”. Е. Н. Щепкин, о котором идет речь – совсем не “дядя Ваня” и не “голос России”. Речь идет о профессоре Одесского университета, депутате Государственной Думы (в которой он примыкал к лево-кадетскому крылу).
В 1905 году Щепкин отметился тем, что помог созданию в Одессе атмосферы, способствующей беспределу революционизирующих евреев, и тем самым (уже не желая этого) – народному гневу на означенных хулиганов. После объявления царского октябрьского манифеста о даровании гражданских свобод местная власть долго не получала никаких инструкций сверху и сама не везде могла сообразить – где же теперь проходят границы дозволенного и недозволенного. «После объявления Манифеста, с утра 18-го, командующий Одесским военным округом генерал Каульбарс, чтобы «дать населению возможность беспрепятственно использовать предоставляемую Манифестом свободу во всех видах», — распорядился всем войскам не показываться на улицах — «дабы не нарушать среди населения радостного настроения». Градоначальник же Одессы еще и снял с улиц городовых – и вот это как раз по просьбе профессора Щепкина. Городской голова Крыжановский вместе с университетским профессором Щепкиным, вызванные Нейдгартом для совещания, вместо этого потребовали, чтобы Нейдгарт, «разоружив немедленно полицию, спрята[л] её», иначе, добавил Щепкин, «не обойдётся без жертв мщения и... полиция будет разоружена захватным правом».
(На следствии у сенатора он потом отрицал такую резкость своих выражений, но, видимо, они не были мягче, судя по тому, что он в тот же день передал студентам 150 револьверов, а на следствии отказался указать источник приобретения.) И Нейдгарт вслед за этим разговором распорядился: снять постовых городовых со всех постов (даже не предупредив о том полицмейстера), — «таким образом, с этого времени весь город оставлен был Нейдгартом без наружной полицейской охраны» — что ещё можно понять как спасение жизни постовых, но ведь при этом — и без всякой воинской охраны на улицах, что уже было вполне маразматическим распоряжением».88
В 1906 г. Щепкин в публичной речи заявил, что шлет Столыпину пожелание “неудач, поражения и гибели, шлет ему народное проклятие”89. Затем он становится левым эсером и, наконец, большевиком. В 1919 г., будучи одесским “комиссаром народного просвещения”, выгнал из университета 21 профессора (естественно, назвав их “черносотенцами”)… Вот в пору его “комиссарства” и встречает его Бунин: “Недавно встретил на улице проф. Щепкина… Движется медленно, с идиотической тупостью глядя вперед. Грязнейший бумажный воротничок, подпирающий сзади целый вулкан, гнойный фурункул, и толстый старый галстук, выкрашенный красной масляной краской. Рассказывают, что Фельдман говорил речь каким-то крестьянским “депутатам”…”.
Верно – много было русских “либералов”, “с идиотической тупостью” требовавших разрушения своего государства (вспомним хотя бы их поздравительные телеграммы японскому императору в связи с победами японской армии над русской)… Но все же тот, кто подначивает человека ненавидеть свою страну, тот, кто подталкивает больного к пропасти, занимается нечистым делом. Фельдман, радикализирующий “идиотическую тупость” щепкина, - персонаж в любом случае малосимпатичный.
Но борцы с “антисемитизмом” не желают видеть фельдманов: “это все щепкины сами сделали! А теперь, чтобы не видеть своих грехов, валят все на евреев!”.
А наиболее продвинутые бойцы политического фронта вообще твердят, что марксизм и большевизм – порождение русского православия. Пусть дедушка Карла Маркса был раввином. Пусть в Ленине не было ни капли русской крови, а его прадеда звали Сруль Мойшевич90. Все равно нельзя говорить о еврейском факторе в катастрофе России.
Верно, не произошел бы обвал России, если бы не была больна она сама. Но представьте, что больной, неуравновешенный человек решил совершить самоубийство. Он стоит на подоконнике, раздумывая, прыгнуть ему или еще подождать. И тут входит в комнату его приятель и начинает его подзуживать: «Ты знаешь, все великие люди кончали жизнь самоубийством. Даже великий античный философ Эмпедокл так поступил. А вспомни Ставрогина! Не позволяй себе жалости к себе и своим близким! Покажи им, что ты способен на поступок! Буревестник просит бури! Распахни окно, ощути романтику Революции!..». И несчастный сигает вниз.
Болезнь долго зрела в нем самом - это правда. Но так ли уж безвинен тот, кто в сотни газет десятилетиями зудил ему «бросься! кинься! решись! прокляни!»? И так ли уж бескорыстны эти подговорщики, если по итогам вышло, что “приятель” переехал в опустевшую квартиру из своего подвальчика (из “черты оседлости” – да прямо в “дети Арбата”).
Есть очень узнаваемая притча в предсмертной книге В. Солоухина: «Вот живет в крепком и светлом доме большая и благополучная семья. Пусть хоть крестьянская. Отец еще в силе, пятеро сыновей, у каждого сына по жене, свекровь, как полагается, дети. Попросился прохожий человек приютить его на несколько дней. Скромно попросился, где-нибудь около порога, чтобы его приютили. Лишь бы тепло и сухо. Сидит он около порога и за всем наблюдает. Как работают, как едят, как друг с другом разговаривают. Вот идет мимо него один из сыновей. «Иван, а Иван, - говорит ему странник. – Это твоя жена Марья-то?». – «Моя». – «А что это на нее старик-то поглядывает? Отец-то твой? Он на нее поглядит, а она сразу и покраснеет. И улыбается как-то странно». – «Ты смотри у меня, - замахивается Иван в сердцах. – Расшибу!». – «Да я что? Я ведь ничего. Я только так. И нет ничего у них, сам знаю. Сдуру это я сболтнул, сдуру». «Степан, а Степан!» – «Ну что?» - «Отец-то твой Ивана-то больше любит, я замечаю. Разговор слышал. Сперва, говорит, Ивана отделю и лучшее поле ему отдам, а Степан подождет». Тут мимо странника проходит жена Ивана: «Марья! Степанова-то жена поглядывает на твоего Ивана. Завидует она тебе. Оно и понятно. Степан-то вон какой хилый, слабый, и Иван у тебя –кремень. А вот она к нему и льнет. А ты остерегайся. Пелагея-то вчера за каким-то зельем к старухе Матрене ходила». Степановой жене.