Страница 106 из 125
Подгоняемые шумноватым помощником "охраны порядка", наскоро подходим к Преподобному, к архиерею и — на площадь. Направились к А. И., с которой заранее договорились, что придем, и где рассчитывали на крышу. Там тихо, никто не отвечает на стук. Надо подождать. Сидим на терраске. Маленький огородик и садик рядом. Такая патриархальная простота: буквально все здесь дышит прошлым или даже позапрошлым веком. Терраска увита уже отцветшим душистым горошком. По боковым стенкам устроены металлические узкие корытца, в которых цветут бархотки. Кусты малины, смородины, яблоки с наливающимися плодами. А через овраг, который перед ее окнами,— "наш" мир: сплошная цепь новых высоких домов, где в окнах горит электрический свет, а на улицах шумят машины. Благо, шум их едва различим. Здесь — почти полная тишина. Сколько ждать? Домой ехать поздно. Здесь ночевать — замерзнешь. Надо идти... в Лавру, куда же еще? Темнеет. Ворота еще не закрыты. Тихо. Народ группами устраивается около Успенского, перед Троицким собором. Поют негромко, но складно. В Трапезном храме и Успенском соборе идет исповедь. Кому-то стало нехорошо в духоте Трапезного. Отец Н. вышел с крестом и Евангелием на гульбище, попросив принести стул для женщины, почувствовавшей дурноту. Так необычно стоять на исповедь под открытым небом, уже потемневшим, но теплым, спокойным, благодатным.
Когда нас "простили" , был уже новый день, второй час ночи. Мы не рассчитывали ночевать в Лавре и потому ничего не взяли постелить на пол. Лечь хочется, чтобы дать немного отдохнуть ногам. Нашли местечко, постелили пакетик, а под голову сумку. Над головой большая роспись: "Изгнание торгующих из храма". Поют акафист, каноны, величание Преподобному. Все такое знакомое, привычное... Даже хорошо, что так получилось, что в этот момент мы оказались здесь. Пожалуй, отсутствие такой ночи ощущалось бы потом как недостаток. Уже пятый час. Скоро начнется первая в этот день литургия. Хорошо на ней. Еще нет сутолоки, толкучки, беготни иподиаконов. Народу не так много. Служат большей частью приезжие священники. Поют ребята. Слова Херувимской песни: "всякое ныне житейское отложим попечение" мгновенно напоминают вчерашнее... Отложить бы, не обдумывая... Кончилась литургия, и мы идем на электричку. Хочется спать и хочется тишины. Поехать бы в лес, то есть просто сойти по пути на какой-нибудь станции, но нет сил, самых обычных сил. Еще за то слава Богу, что не надо маяться на работе, как было прежде, когда надо было быть "в форме" в такой день, после ночи и ранней литургии — работать... Слава Богу — все было, и Бог давал сил. Слава Богу за все! Митрополит Владимир (Сабодан). См. примеч.№ 65. ^
Осенью на Преподобного
8 октября Перед началом всенощной такхочется, как всегда, выйти на остановку раньше, пройти мимо знакомого озера и наконец, после всех спусков-подъемов, выйти прямо на улицу, ведущую к почти разрушенной городской больнице, здания которой когда-то принадлежали Лавре (теперь там восстановлен храм, классы и помещения Семинарии). Мы стояли всенощную в Покровском храме. Как бы в подтверждение слов стихиры: "Монахов множества. ".. в числе служащих больше было монахов — пятнадцать (и девять — из белого духовенства). Ребята поют неплохо, но хор заметно поредел (лучшие силы в этот момент в Германии). Как всегда, спешим на электричку, чтобы утром успеть к началу исповеди, то есть к семи. Поднялись задолго до рассвета и приехали еще до открытия ворот (в Академический храм). Через решетку было видно, как священник вышел исповедовать, но там — ни души. Все наши души плотной толпой стояли у решетки. Нерасторопный дежурный еле-еле шевелился с ключами. Наконец открыл заветные ворота, не догадавшись извиниться за то, что заставил стольких людей зря волноваться. Старушки бежали на исповедь!.. Общую исповедь провел отец Ростислав, подошли еще четыре священника. Все спешили к аналоям, ведь уже начали читать часы, нас ждать не будут, а внизу, где исповедь, службы не слышно. Служили литургию те же архиереи, что и всенощную: митрополит Филарет [1], архимандрит Симон и ректор — владыка Александр [2].
Да, за всенощной проповедовать вышел отец Никон. Говорил он свободно, но если знаешь, что он историк, то хочется услышать более четкую, конкретную проповедь, в которой прозвучало бы то, что преподобный Сергий — не просто чудо, Богом посланное в мир, раздираемый страхом, болью, недоверием друг к другу, вечной боязнью физического уничтожения не только каждого в отдельности, но и всего поселения, города, области, даже страны... Нет, главного он не сказал, как не сказал в проповеди и отец Владимир К., который говорил браво, не смущаясь неточностями и даже искажением фактов. Например, он говорил, что Преподобный ушел в леса от обеспеченной жизни в семье боярина. Но ведь не от хорошей жизни родители Преподобного оставили Ростов и перебрались в скромный Радонеж, а от притеснения воеводы. Не от причуд или по прихоти боярский сын ушел спасаться в глухую лесную сторону, когда можно было уйти в столичный монастырь, а по внутреннему побуждению возобновить подвиг. В годы татарского владычества страх разорения, бедствия, неуверенность в завтрашнем дне лишали людей самого обычного чувства надежности той земли, на которой они жили. И юный Варфоломей идет в глухой лес, подальше от всех дорог и селений, чтобы можно было думать о душе, о Боге, о молитве. Думать, не вздрагивая от каждого шороха.
Конечно, там были свои трудности, и очень значительные, но самое первое — выбрать условия, которые хотя бы в какой-то степени помогали молиться, не воздыхающе [3], как предупреждает Апостол, чтобы душа без оглядки могла отдаться Богу. Преподобный Авва чувствовал, что подвиг умного делания не должен совсем забыться на Руси, что молитвенное трезвение должно быть в основе всех подвигов духовных. Традиции духовного внимания к святоотеческому опыту были прерваны варварским нашествием, но не искоренены окончательно. Преподобному Сергию предстояло их возродить, вернуть духовным запросам их прежнее место. И не случайно довольно скоро около него образовалось братство. Приходящие чувствовали в общении с Преподобным тот мир и устойчивость, которые нужны для жизни как воздух. Не все легко было для братии. Во всем недостаток. И даже — в единомыслии. Все хотели от Преподобного помощи, но не все умели и хотели считаться друг с другом. Годы страха, недоверия, стремление уйти от беды наложили на души современников Преподобного печать напряженности, скованности, замкнутости. Не будь этого — летописец не отметил бы, что братия совсем не желала общежительного устава, который рекомендовал Преподобному Патриарх [4]. Узнать о подвижнике он мог от будущего митрополита Алексия [5].
Братия не спешила делиться друг с другом последней краюшкой, иначе как бы случилось, что один три дня не ел (да кто — игумен обители!), а у другого хлеб позеленел от сырости. Не за один день он мог превратиться в такой ломоть, от которого дымом поднимались споры плесени. Нет, никогда Преподобному не было легко в тиши своего уединения. И не для особой славы Господь утешал Своего угодника хотя бы видением птиц, а ответил этим на многодневные и, должно быть, долгие ночные молитвы о братии, которые Преподобный с болью душевной возносил к Богу. Только любящий болеет душой за других, невзирая на недостаток их любви и понимания; только Бог может утешить такую душу, и только молитвой один будет стоять и держать других. Это не домыслы, а естественный результат предположений, которые сами по себе возникают, когда думаешь о фактах, сохраненных летописцем. Будь братство преподобного Сергия единодушным и искренне чтущим своего игумена, не мог бы Стефан [6] и рта открыть о своем первенстве в обители. Это все важно понять не для осуждения братии, а как условия жизни Преподобного, всегда трудные. Да и не мог быть легким его путь и путь его учеников, которые уходили в другие края, не менее глухие, чтобы жить в уединении. Они не думали, что несут свет подвига в глухие дебри Севера, но каждый шел, видимо, зная душой, что должен идти. Северная Фиваида была создана учениками — лучшими!