В Лавре преподобного Сергия

"И меня пристрой!"

В главных воротах Лавры можно видеть настенные росписи — они раскрывают жизнь Преподобного. Один эпизод особенно волновал знакомую старушку: где Преподобный строит сени. Она приехала из деревни — знакомых нет, работы нет, жилья нет, денег мало. Ходила и, глядя на труженика, просила: "Преподобный, молитвами своими пристрой меня куда-нибудь, помоги найти уголок для жилья и обязательно с огородиком, хоть маленьким". Просила от души и выпросила. Нашелся для нее и уголок, и огородик. И сама стала в Лавре работать, делала что велят, молилась усердно, радовалась и благодарила Преподобного. Дожила до глубокой старости, сохранив удивительную простоту, доброжелательность, спокойствие душевное и молитву. Если кто-нибудь скажет, что была у нее молитва непрестанной,— не удивишься, поверишь. Такими, наверное, были многие наши богомольные и смиренные предки — Святая Русь.

У Шмелёва

Особенно трогательным было явление преподобного Сергия в 1925 году, описанное Иваном Шмелевым в "Куликовом поле" [1]. " Поехал как-то Сухов в объезд лесов, а по нужде дал порядочный крюк, на станцию "Птань" к дочери, которая была там за телеграфистом [замужем]: крупы обещала припасти сиротам [с Суховым жили внуки — дети сыновей, погибших в лихолетье]. Смотался, прозяб — был исход октября, промозглая погода, дождь ледяной с крупой, захвативший еще в лесах. Сухов помнил, что было это в "родительскую субботу", в "Димитриевскую"… Гонит, ни о чем, понятно, не думает… крупу бы не раструсить, за пазуху засунул... Трах!..— чуть из седла не вылетел: конь вдруг остановился, уперся и захрапел. Что такое?.. К вечеру было, небо совсем захмурилось, ледяной дождь сечет. Огладил Сухов коня, отпрукал...— нет, пятится и храпит. Глянул через коня, видит — полная воды колдобина, прыгают пузыри по ней. "Чего боится?— подумал Сухов,— вся дорога в таких колдобинах, эта поболее только". Пригляделся... что-то будто в воде мерцает, подкова что ли? — бывает, к счастью. Не хотелось с коня слезать: какое теперь счастье! Пробует завернуть коня, волю ему дает — ни с места: уши насторожил, храпит. Слез Сухов с коня… нагнулся к воде, пошарил, где мерцало, и вытащил... медный крест! И стало повеселей на душе: святой крест — добрый знак.

Перекрестился на крест, поводья выпустил, а конь и не шелохнется, "как ласковый". Смотрит Сухов на крест: видать, старинный, зеленью-чернотой скипелось, светлой царапиной мерцает — кто-то, должно, подковой оцарапал. Стал крест разглядывать. Помене четверти, с ушком — наперсный; накось — ясный рубец, и погнуто в этом месте: секануло, может, татарской саблей [по каким-то своим приметам Сухов определял, что было это на самом Куликовом поле]. И тут в мысли ему пришло: барину переслать бы, редкости тоже собирал, с барышней копал... она и образа пишет,— какая бы им радость! …Барин из Тулы выехал, бросил свою усадьбу и отъехал в Сергиев Посад: там потише. А теперь везде одинаково: Лавру прикончили, монахов разогнали, а мощи Преподобного... Гос-поди!.. в музей поставили, под стекло, глумиться. Смотрел Сухов на темный крест, и стало ему горько, комом подступило к горлу. И тут, на пустынном поле, в холодном дожде и неуюте, в острой боли ему представилось, что все погибло, и ни за что. "Обидой прожгло всего…— рассказывал он,— будто мне сердце прокололо, и стала во мне отчаянность: внуки малые, а то, кажется, взял бы да и..." Опомнился — надо домой спешить. Дождь перестал. Смотрит — с заката прочищает, багрово там. Про крест подумал: сунув крупу лучше, не потеряется. "Гляжу — человек подходит, посошком меряет. Обрадовался душе живой, стою у коня и жду, будто тот человек мне надобен".

По виду из духовных: в сермяжной ряске, лыковой кузовок у локтя, прикрыт дерюжкой; шлычок суконный, седая бородка, окладиком, ликом суховат, росту хорошего, не согбен, походка легкая, посошком меряет привычно, смотрит с приятностью. Возликовало сердце, "будто самого родного встретил". Снял шапку, поклонился и радостно поприветствовал: "Здравствуйте, батюшка!". Подойти под благословение воздержался: благодатного ли чину [2]? До слова помнил тот разговор со старцем — так называл его. Старец ласково "возгласил голосом приятным": "Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь. Мир ти, чадо". От слов церковных, давно не слышимых, от приятного голоса, от светлого взора старца... повеяло на Сухова покоем. Сухов плакал, когда рассказывал про встречу. В рассуждения не вдавался. Сказал только, что стало ему приятно-радостно, и — "так хорошо поговорили". Только смутился словно, когда сказал: "Такой лик священный... как на иконе пишется, в себе сокрытый". Может быть, что и таил в себе, чувствовалось мне так: удивительно сдержанный, редкой скромности... Такие встречаются в народе. Беседа была недолгая, но примечательная. Старец сказал: "Крест Христов обрел, радуйся. Чесо же смущаешься, чадо?". Сухов определял, что старец говорит "священными словами, церковными, как Писание писано", но ему было все понятно.

И не показалось странным, почему старец знает, что он нашел крест: было это в дождливой мути, один на один с конем, старца и виду не было. И нисколько не удивило, что старец и мысли его провидит,— как бы переслать крест барину. Так объяснял Сухов: "Пожалел меня, словно, что у меня мысли растерянны, не знаю, как бы сберечь мне крест...— сказал-то: чесо же смущаешься, чадо?". Сказал Сухов старцу: "Да, батюшка... мысли во мне... как быть, не знаю". И рассказал, будто на духу, как все было: что это, пожалуй, старинный крест, выбили с-под земли проезжие, а это место — самое Куликово поле, тут в старинные времена битва была с татарами... может, и крест этот с убиенного православного воина; есть словно и отметина — саблей будто посечено по кресту... И вот взяло раздумье: верному бы человеку переслать, сберег чтобы... а ему негде беречь, время лихое, неверное... и надругаться могут, и самого-то замотают; пристани верной нет: допрежде у господ жил, потом у купцов... "а нонче у кого живу — не знаю". И когда говорил так старцу, тесно стало ему в груди от жалости и к себе, и ко всему доброму, что было…— "вся погибель наша открылась...",— и он заплакал. Старец сказал "ласково-вразумительно, будто хотел утешить": "Не смущайся, чадо, и не скорби. Милость дает Господь, светлое Благовестие. Крест Господень — знамение спасения".

От этих священных слов стало в груди Сухова просторно — "всякую тягость сняло". И он увидел: светло кругом, сделалось поле красным и лужи красные, будто кровь. Понял, что от заката это багровый свет. Спросил старца: "Далече идете, батюшка?". — "Вотчину свою проведать". Не посмел Сухов спросить — куда. Подумал: "Что я, доследчик что ли... непристойно доспрашивать, скрытно теперь живут". Сказал только: "Есть у меня один барин, хороший человек... ему бы вот переслать, он сберег бы, да далеко отъехал. И здешние они, у самого Куликова поля старое их имение было. В Сергиев Посад отъехал, у Троицы, там, думалось, потише... да навряд". Старец сказал: "Мой путь. Отнесу Благовестие господину твоему". Обрадовался Сухов и опять не удивило его, что старец идет туда,— "будто бы так и надо". Сказал старцу: "Сам Бог вас, батюшка, послал... только как вы разыщете, где они на Посаде проживают?.. скрытное ноне время, смутное. Звание их — Егорий Андреевич Среднев, а дочку их Олей... Ольгой Егоровной звать, и образа она пишет... только и знаю".— "Знают на Посаде. Есть там нашего рода". Радостью осияло Сухова — "как светом-теплом согрело", и он сказал: "Уж и поклончик от меня, батюшка, им снесите... скажите — кланяется, мол, им Вася Сухов, который лесной объездчик... они меня давно знают. А ночевать-то, батюшка, где пристанете... ночь подходит? Позвал бы я вас к себе, да не у себя я теперь живу...

время лихое ноне, обидеть могут... и церковь у нас заколотили". Старец ласково посмотрел на Сухова — "весело так, с приятностью" — и сказал ласково, как родной: "Спаси тя Христос, чадо. Есть у меня пристанище". Принял старец от Сухова крест, приложился с благоговением и положил в кузовок, на мягкое. "Как хорошо-то, батюшка... Господь дал!" —радостно сказал Сухов: не хотелось со старцем расставаться, поговорить хотелось: "Черные у меня думы были, а теперь веселый я поеду. А еще думалось... почтой послать — улицы не знаю... и доспрашивать еще станут, насмеются... да где, скажут, взял... да не церковное ли утаил от них... заканителят, нехристи". Сказал старец: "Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь". И помолился на небо. "Господь с тобой. Поезжай. Скоро увидимся". И благословил Сухова. Приложился Сухов со слезами к благословившей его деснице. И долго смотрел с коня, пока не укрыли сумерки. Когда Сухов рассказывал, как старец благословил его,— плакал. Тайный, видимо, смысл придавал он последнему слову старца — "увидимся",— знал, что недолго ему осталось жить. И правда: рассказал мне в конце апреля, а в сентябре помер, писали мне. …Месяца через три, попав в Сергиев Посад, я неожиданно столкнулся с другими участниками "случая", и мне открылось, что тут не "случай", а знамение свыше. И рассказ Сухова наполнился для меня глубоким смыслом.