Страница 51 из 125
Тесно отовсюду, помоги, Господи! Сам исправь и спаси! Дорожка моя сбежала вниз, повернула направо. Из-за молодой веточки на старом малиновом кусте глянули спелые ягодки. На дороге куст, когда-то высаженный, чтобы освободить место на участке,— ничей, значит... и ягодки тают во рту. Трудно верить, что может еще на нашей земле быть так тихо и безлюдно! Кто-то копается на участке, но скрыт зеленью. Как хорошо! Да, свет фаворский надо пережить хоть в какой-то мере, надо с ним встретиться, ощутить его касание. Без этого все сравнения, символы, образы ничего не дадут. Здесь, среди этой красоты, нельзя не подумать о том, что видеть красоту природы, радоваться ей, ощущать величие Творца через нее — тоже дар Божий и милость Его. Как цвет — любой — тогда цвет, когда есть свет. Ночью, без света нет цвета и красоты, есть один мрак. Свернув налево и пройдя мимо нескольких дач, выхожу к металлическому мостику через овраг. Уже видно озеро. Ярко-голубое, в обрамлении зеленых берегов, на которых, немного отступив, возвышаются ели. Народу около озера мало — пятница. Потому и так тихо здесь, хорошо. Не верила почти, что все это наяву. Прохожу дамбу и поднимаюсь в лес. Елки, посаженные рядами, кое-где кустарник. Под ногами сверкнула яркая земляничка. Пока поднимаюсь к заветной тропинке, раз пятнадцать, если не больше, пришлось кланяться до земли, срывая запоздавшие душистые ягоды.
Тропинка моя любимая, вся в солнечных бликах, хранит самые желанные молитвы, напоминает о них. Взгрустнется, когда вспомнишь, что не все желанное получилось. Надо, наверное, и это пережить. Жизнь — только путь. Силен Бог все трудное, грустное, даже ошибочное преобразить так, что поймешь глубокую правду нашей пословицы: не было бы счастья, да несчастье помогло. Если бы только Господь вошел в душу, в жизнь как Солнце, все Собой оживил, всех примирил, все преобразил! Господи, умножь нашу веру! Поселком придется спешить, а пока еще раз хочется поднять глаза к небу, такому безмятежно глубокому, без единого облачка, еще раз глубоко вдохнуть свежесть соснового запаха, порадоваться последней погожей теплой поре, освещенной, в золотых солнечных пятнах, тропе, тишине и безлюдью. Господи! Хорошо нам здесь быть [3]. Только бы с Господом — всегда, везде — и нам, не мне. С Ним и в Нем мы едины со всеми. Дай Бог, чтобы было это не одними правильными словами, а живым ощущением, личным опытом. Под последней елкой у самой опушки ждала свежая и крепкая сыроежка — подарок любимого уголка. Теперь пора спешить. Мерно стучали колеса длинного состава. Значит — товарный. Он задержит электричку, а мне подарит несколько минут, чтобы успеть в ближайшей канаве набрать букет веселой аптечной ромашки. В электричке стало клонить ко сну.
Сквозь дремоту вспоминаются случаи, когда необычный свет — и не солнечный, и не электрический, и не молния... вообще невыразимый и неописуемый — в одно мгновение преображал все. В столице все минувшее — казалось, только что бывшее, еще совсем близкое — воспринималось как сказка. И сказка, и быль, и свет, и сумерки, и радость — все вместе. И над всем этим — свет Преображения, и свет Лавры, и сияние красоты, и за все — слава Богу! Мф. 17, 5.— Ред. ^ Лк. 18, 11.— Ред. ^ Мф. 17, 4.— Ред. ^
Перед праздником Успения Божией Матери
Чем ближе великий праздник, тем острее чувствуется собственная неподготовленность. Жаль упущенного времени, жаль того, что оно часто проходит… не без дела, нет, но без того серьезного продумывания, которое помогло бы полнее ощутить великий праздник. Предстоя мысленно образу Успения, особенно в лаврском Успенском соборе, где рядом с собой видишь очень сложный для осмысления образ Софии Премудрости Божией, поневоле думаешь, что это не случайно. Так же не случайно, как и то, что Софийские соборы в наших крупных городах издавна стали Успенскими. Не вникая сейчас в глубинный смысл этого сложного образа, можно принять самое доступное сейчас: наше бездумное пребывание в храме, в Церкви вообще несовместимо с Премудростью Божией. И пусть глубины доступны не всем, но и самому обычному христианину по силам не уклоняться от труда внимательного, серьезного и осмысленного отношения к духовной жизни, к жизни в Церкви. И тут же, глядя сразу на образ Успения и Софии Премудрости Божией, вспоминаешь библейское: начало премудрости — страх Божий [1]. Мы знаем страх человеческий, страх наказания, страх потери... но мало думаем, что потерять время Успенского поста, не заметить ничего особенного в службе праздника, ограничиться лишь радостью "разрешения на вся" — тоже страшно.
Когда-то православные умели долго вспоминать отдельные фразы богослужебных праздничных текстов, сравнения, образы, напевы, делились друг с другом радостью открывающегося смысла, его углубления, красоты... Куда это ушло? Только ли суета жизни, часто не зависящая от нашего желания, отупляет, очерствляет, порождает губительное равнодушие, способное угасить радость жизни? Может быть, все серьезнее и глубже: вера наша, скорее всего, просто легковерие, вера-обычай, вера по привычке. Почему перед таким праздником такие грустные мысли? Наверное, потому, что именно в праздничные дни (и предпраздничные тоже) это обнаруживается острее. Если о Матери Божией в день Успения поют: "и по смерти жива" [2], то о себе можно подумать, что и в жизни душа может быть мертва. И что же теперь? Есть ли выход, средства помочь себе? Помогать придется самим, не рассчитывая на чье-то участие и заботу. Слава Богу, что есть Церковь, в ней есть средства помочь каждому через Таинства, но беда наша в том, что ими тоже надо уметь пользоваться во благо. Умение не придет без внимания, своего собственного понуждения слушать, вникать, всматриваться в свою душу, чтобы понять и пережить свои немощи, осудить их и просить прощения, просить исцеления и освящения. Как ни трудно, но начинать придется с себя. Начинать с искреннего сознания собственного духовного бессилия, своей греховности.
Тогда можно просить помощи не одним языком, а всем сердцем. Тогда будет надежда избежать наказания за легкомыслие и беспечность в деле спасения. А наказываемся мы холодностью сердца и немощью воли. Отсюда и мучающая многих пустота жизни и бессмысленность. Все это, приходящее как неизбежный результат недомыслия и недоработки, теперь, в ожидании такого праздника, хочется погрузить в море упования на помощь Царицы Небесной, Которой поем: "в предстательствах непреложное Упование". Дай Бог, чтобы все грустные мысли о своем недостоинстве, о потерях, столь многих за жизнь, растворились в надежде на милость Владычицы, Которой Церковь веками поет: "В молитвах (о нас) неусыпающую Богородицу…" [3] . Дай Бог, чтобы надежды эти всколыхнули решимость делать все, что в силах, чтобы не быть рабом лукавым и ленивым [4], чтобы не стыдно было просить: "Помилуй мир, Благая!". Ср.: Сир. 1, 15.— Ред. ^ "…И по смерти жива…" — ирмос 9-й песни канона и задостойник праздника Успения Пресвятой Богородицы. ^ "В молитвах неусыпающую Богородицу, и в предстательствах непреложное упование…" — начало кондака на праздник Успения. ^ См.: Мф. 25, 26.— Ред. ^
На празднике Успения Божией Матери
27–28 августа 1988 года Успенский пост в этом юбилейном году прошел вяло. Вообще-то, с постами плохо, суета, как и всегда, всю жизнь, а тут еще и все признаки простуды. Пришлось болеть и лечиться. Правда, к субботе, перед всенощной под праздник, уже могла ехать на электричке и даже пройтись пешком одну остановку. Серое небо, осенняя тишина. Иди и радуйся, что идешь одна, никто не говорит ни впереди, ни сзади. Никого нет, потому что накрапывает дождик, и как идти в такую погоду? Я-то иду, мне и он не помеха, очень уж наголодалась душа по "воле"... Иду знакомым поселком, осторожно петляю мимо дачных участков и выхожу наконец на асфальтированное шоссе, ведущее к Лавре. И среди этой серости купола Лавры сияют вроде бы как всегда. На акафист мы пойдем в Покровский храм. Там уже приготовлено место для Плащаницы Матери Божией, украшено белыми гладиолусами, астрами и гвоздиками. Акафист прочитали быстро, еще немного надо подождать — и начнется всенощная. Скоро новый учебный год, собираются отцы и братия. Хор заметно полнеет. Служить всенощную вышли все отцы в голубых облачениях. Неожиданно вспыхнуло белое пятнышко — это Б. Н. в белом стихаре! Не миновать ему, значит, завтра услышать себе: "Аксиос!" [1]. Жду давно знакомого звучания трех стихир Успению ("О дивное чудо…", "Твое славят успение…" и "Дивны Твоя тайны..."). Поют их веками распевом Киево-Печерской Лавры.