В. Легойда

Конечно, в подобных сравнениях было много метафорического, и все же они были чем-то большим, чем просто метафора, прежде всего потому, что символизированные события не являлись "преданьем старины глубокой" или простым красочным сравнением, а были самой непосредственной, всеми переживаемой и ощущаемой реальностью, в которой действительно видели повторение библейских событий. Так что правильнее будет сказать, что фигура Линкольна была мифологизирована, чтобы навсегда остаться в национальной памяти американского народа как олицетворение жертвенности и преданности высшему американскому идеалу - идеалу свободы.

После смерти Линкольна не только личность борца-мученика пополнила галерею американских святых, но и к священному канону американской гражданской религии были добавлены как минимум два текста: Геттисбергское обращение президента и его вторая инаугурационная речь. Политическое благословение избранной нации теперь стало распространяться и на чернокожих американцев, приближая американскую идею свободы к универсалистскому ее пониманию. И здесь фигура Линкольна получается вдвойне символичной: во-первых, он выступает как подлинный отец нации, (воз)родившейся в результате гражданской войны, во-вторых, он служит связующим звеном между черными американцами и началом американской истории. Это положение представляется незаслуженно обойденным во всех западных и отечественных исследованиях, с которыми нам довелось познакомиться. Легитимация расового равноправия требует либо пересмотра датировки начала национальной истории (не Декларация независимости, а Гражданская война), либо установления тесной связи времен через соединение афроамериканцев с пилигримами "Мэйфлауэра" [134] и с отцами-основателями. И Линкольн, который прямо призывает обратиться к наследию отцов-основателей, к созданным ими идеалам, безусловно, является таким связующим символом.

В этой связи интересной представляется динамика празднования дней памяти (точнее, дней рождения) Вашингтона и Линкольна. Первоначально день рождения Линкольна также считался национальным праздником и отмечался именно в день, когда одиннадцатый президент США появился на свет. Однако в настоящее время дни рождения обоих "святых" отмечаются в один день (Президентский день), на деле не являющийся днем рождения ни одного из них. Представляется, что одной из причин, по которой два праздника были объединены в один, стала необходимость еще более тесного соединения двух символических фигур (=периодов) национальной истории. Таким образом Линкольн и Вашингтон служат олицетворением идеала национального героя и навсегда связаны вместе как единомышленники.

Так Линкольн стал еще одним представителем истинно американских ценностей, идеальным образцом для будущих поколений американских граждан и необходимым символом национального политического мифа. В нем, как и в Вашингтоне, соединились религиозная и политическая составляющая американской жизни. Прекрасной иллюстрацией тому служат слова одного из участников празднования (уже в XX столетии) Дня памяти в одном из небольших городков Новой Англии: "В Новой Англии никого, за исключением Плотника из Назарета, не почитали так, как почитали и почитают Вашингтона и Линкольна. Добродетель, свобода от греха и праведность - вот те качества, которые стяжали Вашингтон и Линкольн, и, будучи обладателями этих качеств, они были подлинными американцами. Поэтому и мы поступим достойно, если будем подражать им" [135]. Самое главное здесь то, что в этих словах не больше метафорического, чем в массовом поклонении образу Ленина в советское время. Подобное восприятие американских президентов не является просто фигурой речи. Это самая настоящая реальность, не учитывая которую, можно потерпеть сокрушительное фиаско в политической карьере.

Рональд Рейган и эволюция "гражданской религии"

В двадцатом столетии роль Соединенных Штатов в международных отношениях изменилась коренным образом. В ситуации, в которой оказался мир в результате первой и второй мировых войн, Америка стала как ведущей экономической державой мира, так и "политиком номер один". В годы холодной войны США превратились в признанного лидера западного мира, опору Запада в противостоянии двух культурных систем, полагавших друг друга абсолютными антагонистами.

Это противостояние не могло не актуализировать традиционные американские ценности: американская политическая элита трактовала противостояние в международных отношениях как квазирелигиозный конфликт между "демократией" и "коммунизмом" [136]. Новую эру в обращении официального Вашингтона к религиозным чувствам граждан открыл президент-генерал Дуайт Эйзенхауэр, с президентства которого в политической жизни американских лидеров привычными стали встречи с такими известными евангелическими лидерами как, например, Билли Грэм. Подобная традиция религиозно ориентированной политики продолжалась и во время нахождения в Белом доме Джона Кеннеди и Линдона Джонсона. Последний находился в настолько близких отношениях с Б. Грэмом, что даже просил его как священника быть на своих похоронах [137]. Не менее теплой была атмосфера и во времена Никсона, который также поддерживал дружеские отношения с Билли Грэмом.

И все же, по мнению многих исследователей, своего апогея религиозность в политике американских президентов в XX веке достигла при Рональде Рейгане [138].

Религиозную риторику Рейгана часто увязывают исключительно с консервативным течением в американском протестантизме, известном как "Новая религиозная правая" (New Religious Right). Действительно, во многих речах и обращениях Рейгана присутствует не свойственная предыдущим президентам прямая апелляция к христианству. Такая характеристика религиозных предпочтений сорокового президента США, на первый взгляд, говорит скорее о "христианизации" американской политики, чем об активизации собственно гражданской религии в том виде, в каком она была нами охарактеризована. Однако подобный взгляд представляется несколько поверхностным. Безусловно, гражданская религия при президенте Рейгане претерпевает значительные эволюционные изменения, приобретает неоконсервативную окраску во многом. Однако по сути своей она не перестает быть религией именно гражданской, то есть является символической составляющей национально-государственной мифологии, призванной в первую очередь выполнять интегрирующую функцию в обществе.

Что касается личной веры Рейгана, то в настоящей работе очень важно подчеркнуть один существенный аспект: хотя среди исследователей нет общего мнения по поводу подлинности и глубины личных религиозных воззрений Рейгана, и история его жизни, и многочисленные его заявления свидетельствуют о четкой христианской ориентации американского президента [139]. Этот факт очень важен для нас в связи с деизмом отцов-основателей. Сам Рейган неоднократно подчеркивал важность религии в его жизни и с благодарностью вспоминал свою мать, которой, по его словам, он прежде всего обязан религиозным воспитанием.

Чтобы лучше понять, как и почему Рейган использует и видоизменяет практику американской гражданской религии, необходимо сказать несколько слов о том религиозно-политическом наследии, которое досталось ему от предшественников. Дело в том, что, несмотря на продолжавшуюся традицию использования сакральных символов в американской политической культуре, в целом ситуация в шестидесятые и семидесятые годы значительно отличалась от положения вещей в предыдущие десятилетия. Традиционная религиозная атмосфера американской культуры в целом (в том числе и культуры политической) подверглась серьезным вызовам: покушения на политических и религиозных лидеров, война во Вьетнаме, решение Верховного Суда о неконституционности школьных молитв и чтения Библии в государственных школах, возрастающее влияние восточных религиозных традиций - все это расшатывало привычную для американцев модель единой богоизбранной нации.

Поэтому одной из основных задач рейгановской программы действий было обратиться к американцам с призывом вылечить страдающую "душу нации", воскресить и обновить добрые старые американские ценности, вернуться к осознанию особой миссии Америки, ее особой связи с Богом. Данный призыв к духовному возрождению и возврату к традиционным ценностям содержал в себе и существенно новую интерпретацию прошедших событий. Особенно хорошо это заметно на примере оценки Рейганом войны во Вьетнаме.