Страница 6 из 7
Можно сказать, что полной противоположностью книге Людвига явилась «Жизнь Иисуса», написанная классиком французской литературы Франсуа Мориаком (1936). И уж никак она не напоминает Ренана, несмотря на тождество названия.
Если Людвиг сознательно старался избегать богословских аспектов темы, то Мориак — христианин и нисколько не затушевывает этого. Он смотрит на Спасителя глазами евангелистов и разделяет их веру. Более того, он подчеркивает, что не ради Церкви принимает веру в Христа, а ради Христа принимает Церковь. Мориак признает, что его убеждения укрепляет «только Он, а не обаяние христианства и не очарование литургии» [22]. «Если бы я не был христианином, — говорит он в другом месте, — то я был бы совершенно неспособен прийти к религии теми путями, которыми пришел к ней Гюисманс» [23]. Он имел в виду духовный путь бельгийского романиста, ставшего христианином под воздействием церковного искусства и богослужения.
Если у Людвига немало страниц посвящено исторической атмосфере евангельских времен, то у Мориака она едва намечена. Лишь отдельные черточки быта, конкретной обстановки местами мелькают в книге, придавая повествованию осязаемость, графичность, но эти черточки почти лишены «археологического колорита».
Если Людвиг хотел угадать тайны душевной жизни Иисуса, то Мориак идет по стопам евангелистов. Лаконично, благоговейно, бережно рассказывает он о том, что происходило. Скупыми штрихами мастерски набрасывает он портреты людей, окружавших Христа, показывает различную их реакцию на Его слова и поступки. Он словно отражен в них. И в итоге книга оставляет впечатление встречи, встречи с Непостижимым, с Любовью, которая открыта всем. С пасхальной тайны, пишет Мориак, «начинается возвращение Иисуса в мир. Однако говорить об этом значит говорить об истории мира до конца времен. Ибо присутствие воскресшего Иисуса все еще продолжается… Через несколько месяцев после того, как Он исчез из глаз учеников, Он ослепил своим светом своего врага Савла и говорил с ним. А ведь св. Павел никогда не сомневался, что был таким же свидетелем Воскресения, как и те, кто пил и ел со Христом, победителем смерти» [24].
С середины XX века в художественной литературе на евангельскую тему закрепляются две тенденции. Обе они так или иначе учитывают эксперимент Ренана. Но одна сохраняет христианский взгляд, взгляд евангелистов, другая упорно продолжает искать чисто «земные» подходы к теме.
Вторая версия развивается у шведа Пера Лагерквиста и грека Никоса Казандзакиса.
Роман Казандзакиса «Последнее искушение» (1952) представляет собой лишь разработку того довольно элементарного толкования Гефсиманской молитвы Христа, которое предложил Ренан и о котором мы уже говорили. Книга была недавно экранизирована, и фильм вызвал у многих резкий протест (см. об этом «ИЛ», 1989, № 2, с. 252). Повесть Лагерквиста «Варавва» (1950) преследует более широкие цели. Умирающему на кресте Иисусу противопоставлен разбойник, освобожденный по решению толпы и Пилата. Варавве чужда и непонятна евангельская заповедь любви, он больше доверяет силе. Однако этот суровый и грубоватый человек не может освободиться от впечатления, которое произвели на него собьь тия, связанные с его освобождением. Он словно становится невольным двойником Христа. Силится убедить себя и других, что этот странный Учитель и его приверженцы — жертвы иллюзий. Вслед за Френсеном Лагерквист изображает дело так, будто ученики ожидали скорого воскресения. Петр говорит Варавве: «Наверняка воскреснет. Кое–кто думает — даже завтра утром… И правда, почему бы ему не воскреснуть, если он даже других воскрешал из мертвых?» [25] И естественно, то, чего так страстно ждут, совершается (пусть и в воображении людей). Потом, лет тридцать спустя, Варавва оказывается среди римских христиан.
И когда начинается пожар города, в разбойнике на миг вспыхивает вера, что пришел истинный Христос — грозный мститель, и Варавва, желая помочь ему, швыряет в дома горящие головни. А затем арест и казнь на кресте, которой Варавве так и не удалось избежать. Но в отличие от христиан, разбойник умирает без веры и надежды, отдавая свою душу тьме…
В 1953 году вышел роман польского писателя Яна Добрачинского «Письма Никодима». Автор — католик, сознательно возродивший жанр древних апокрифов. Рассказ ведется от лица ученого–иудея, члена Совета, упоминаемого в Евангелии от Иоанна. Книга состоит из цикла писем, которые Никодим отправляет на Запад своему другу Юстусу. Тем самым Добрачинский избегает рискованных опытов Ренана и Людвига, пытавшихся раскрыть мысли и чувства Христа. Все факты — от проповеди Крестителя до последних явлений Воскресшего — преломлены через восприятие и мысли Никодима и других действующих лиц романа. Надо сказать, имитация подлинных писем автору едва ли удалась. В них слишком много пейзажей и описаний, которые кажутся неуместными в частной корреспонденции тех времен. Например, когда Никодим говорит о встрече с Иисусом в Галилее, он пишет своему другу: «Роса покрывала траву, подобно каплям молока, сочившегося из дырявого кувшина. Ущелье рассекает гору и разделяет ее вершину на два горба. Через эту брешь, словно через треугольное окно, виднеется гладь Генисаретского озера, похожего на огромную арену римского цирка. Этим утром под нами лежала густая масса серо–желтой мглы, сквозь которую тщетно старалось пробиться солнце» [26]. И такие пассажи встречаются почти в каждой главе, в каждом «письме» Никодима. Кроме того, автор часто измышляет слова Христа, отсутствующие у евангелистов.
И на этом примере читатель может убедиться, насколько прав был Людвиг, предостерегая от подобной вольности.
Немецкий ученый Г. И. Кушель справедливо отмечает определенную зависимость романа Добрачинского от стиля агиографических сказаний [27]. Однако не случайно роман был переведен на все европейские языки и много раз переиздавался. Добрачинский тонко раскрывает внутренние колебания и сомнения Никодима, его путь к вере через все препятствия. Боль за умирающего близкого человека, которая создает трагический фон всего романа, делает его живым и очень личным. Исторический колорит, подчас несколько загромождающий «Письма», не умаляет этого свойства книги. Ее успех обусловлен неумирающим интересом к самой теме, причем трактуемой без излишних натяжек, наиболее близко к первоисточнику. Добрачинский помог читателю зримо представить события, почти участвовать в них вместе с героями романа. И это несмотря на то, что сам образ Христа в романе не обладает той яркостью, которая присуща ему в Евангелиях.
Здесь нет ничего удивительного. Для художественной литературы подобная задача так и осталась непосильной. Пожалуй, единственный из беллетристов нашего века, который с ней справился, — это Клайв Стейплз Льюис. Но в его цикле о фантастической стране Нарнии дан не исторический Христос; Его символизирует образ священного Льва Аслана. Однако этот иносказательный образ ближе к евангельскому Христу по духу, чем все попытки романистов «живописать» события Нового Завета.
Романы Г. Панаса и М. Отеро Сильвы [28]
Теперь коротко остановимся на недавно написанных книгах Генрика Панаса и Мигеля Отеро Сильвы, которые вскоре же были переведены на русский язык.
В романе «Евангелие от Иуды» (1973) Г. Панас предпочел вести рассказ не от лица человека, взыскующего веры и нашедшего ее (подобно Никодиму Добрачинскому), а остановился на апостоле–предателе. Трудно сомневаться, что в какой–то степени в обоих случаях выбор был чисто личным, автобиографическим. Этим же наверно объясняется и то, что Иуда Панаса — фигура несколько необычная для окружения Христа. Согласно роману, он вырос в Александрии в богатой семье, получил обширное западное образование. Иуда — типичный скептик, прошедший путь богоискательства и не приставший ни к какому берегу. Финансовые дела семейной фирмы поглощают его энергию, а душа погружена в беспросветную меланхолию.
Но вот он встречает красавицу Марию Магдалину, презираемую всеми за связь с римлянином–поработителем. Иуда пытается с помощью обмана завоевать ее, но внезапно у него появляются иные соперники. Мария примыкает к ученикам некоего Иисуса и отдает свое сердце новому Учителю.
Не оставляя надежд, Иуда проникает в их среду, где мало кто знает, что он богатый и образованный человек.
Свои записки о происшедшем он составляет уже в глубокой старости, обращаясь, как и герой романа Добрачинского, к некоему другу. Подобно своему католическому земляку, Панасу не удается выдержать стиль. Записки Иуды местами напоминают исторический очерк. Здесь нет обилия пейзажей, но зато много пассажей, написанных в духе хроники и даже исследования по истории тех времен.