В поисках смысла

Фактически, королевство Югославия еще до своего развала стало делиться на относительно независимую Словению и два соперничающих центра притяжения, сербский и хорватский. Ничего удивительно в том, что когда югославская армия рухнула под ударами Вермахта и его союзников, единого движения сопротивления не возникло. В балканских горах воевали друг с другом сербские четники и хорватские усташи, и еще одна новая сила — коммунисты-партизаны. Их руководство, прежде всего хорват И. Б. Тито, хорошо поняли, в чем была слабость первой Югославии, и на ее развалинах еще в ходе войны они начали создавать иное, федеративное государство, в котором все основные этнические группы и все исторические области обладали равными правами. Основанная на этих принципах партизанская армия оказалась такой многочисленной и успешной, что сумела освободить свою страну почти самостоятельно. И эту самостоятельность югославские коммунисты сумели сохранять и позднее, проводя независимую политику и став фактическими лидерами Движения неприсоединения.

Почему распалась эта Югославия через десяток лет после смерти Тито? Ответов на этот вопрос предлагается немало, но про отделение Черногории можно ответить проще: она просто устала быть заложницей белградской политики, не имея практически никакого самостоятельного голоса. Черногорцы воевали во всех начатых Белградом и проигранных Белградом войнах, воевали доблестно, по праву считаясь элитой Югославской армии. Но Косово уже оказалось перебором — и Черногория стала принимать албанских беженцев. А потом, когда окончились бомбардировки, провела референдум о независимости. 21 мая 2006 года 55,5 % пришедших на избирательные участки граждан высказались за отделение от Сербии.

Сегодня примерно половина коренных жителей считает, что черногорцы — отдельная нация, а другая половина — что это часть нации сербской. Но сербские партии на выборах неизменно оказываются в меньшинстве: даже те, кто называет себя сербами, не хотят жить под контролем Белграда. Три четверти, по данным соцопросов, стремятся в Евросоюз, и всего лишь треть — в НАТО (бомбардировки всем запомнились хорошо). Возникла раскольничья и никем не признанная «Черногорская православная церковь», но особым авторитетом она не пользуется и в ее подчинении совсем немного приходов. Зато в остальных храмах стоят сербские национальные флаги, или хотя бы висят на иконах ленточки соответствующих цветов: это Сербская православная церковь в Черногории…

Перечислять все эти парадоксы современной черногорской жизни можно долго. Мораль сей басни, кажется, вполне ясна: излишняя централизация поневоле подогревает региональный сепаратизм. И отношения с Россией у Черногории такие прекрасные именно потому, что от России Черногория действительно далека и независима. А в столице этой страны, Подгорице, стоят памятники А. С. Пушкину и В. С. Высоцкому. Последний, кстати, гораздо скромнее и лучше московского памятника Высоцкому, и на нем начертаны слова поэта:

Мне одного рожденья мало,

Расти бы мне из двух корней!

Жаль, Черногория не стала

Второю родиной моей.

65. Уроки нашего евроремонта

Это сто с лишним лет назад в России спорили: западники, славянофилы… Сегодня этот спор разрешился, по крайней мере, на бытовом уровне. Люди, вне зависимости от политических пристрастий, предпочитают хранить деньги и номинировать дорогие покупки в долларах или евро, а не в китайских юанях или кувейтских динарах (а ведь эти валюты постабильнее будут!), ездить на европейских машинах (в том числе на японских или южнокорейских моделях, собранных где-нибудь в Словакии), отправлять детей учиться в Кембридж или Сорбонну, а не в Тегеран или Пхеньян. Да и жить большинство хотело бы в квартире с евроремонтом, а не в юрте, вигваме или избе. Это, прежде всего, удобно и практично.

И наше государство тоже, вне зависимости от политики и идеологии, по меньшей мере уже три с лишним века всё догоняет и догоняет Запад: при царе, при коммунистах, при демократах, при вертикали. Привычно ругает его, но сравнивает себя с ним и только с ним, а не с Буркина-Фасо или хотя бы Таджикистаном, хотя, казалось бы, выгоднее наоборот. Но мы же не хотим жить, как в этом Буркина! Мы стремимся занять свое место в мировой (читай: западной) цивилизации, при этом сохраняя свое своеобразие. Той же Японии это вполне удалось, значит, удастся и нам.

И ничего нет нового в такой мечте. Мы привыкли считать, что именно этим курсом последовательно идет Россия, начиная с Петра Великого, и величие его главным образом в том и заключается, что он твердо и последовательно повел страну в этом направлении, так, что после него уже никто не смог и даже не захотел свернуть с избранного пути. Хотя, если разобраться, Петр не изменил вектор движения — он только придал этому движению ускорение. Уже при Алексее Михайловиче создавались полки «нового строя» под командованием иноземцев, входила в моду у высшего сословия западная (прежде всего польская) культура, от одежды до манеры писать стихи и портреты, велись и войны на западных рубежах: ту же Ригу в 1656 г. у шведов отбить пытались, причем в союзе с той же Данией, только в тот раз не удалось. Даже никоновы реформы сегодня историки описывают как первую серьезную попытку России занять подобающее место на геополитической карте мира, как начало строительства империи — и может быть, место для будущих петровских реформ было расчищено именно Никоном.

Но глобальный евроремонт нашего дома мы связываем всё же с именем Петра. Да, он не задал вектора движения, но, несомненно, задал образец — не случайно его образ при любых последующих режимах оставался официальным портретом основателя государства российского. Были, конечно, отдельные недостатки и перегибы (и каждый назовет свои), но и монархисты, и коммунисты, и демократы могли бы повторить слово в слово сказанное о нем на его похоронах еп. Феофаном Прокоповичем: «Виновник бесчисленных благополучий наших и радостей, воскресивший аки от мертвых Россию и воздвигший в толикую силу и славу, или паче, рождший и воспитавший прямый сый отечествия своего отец».

Попытаться объективно оценить деятельность Петра в краткой статье, при том, что о ней написаны тысячи томов — задача невыполнимая. Но я бы хотел предложить всего лишь одну из возможных оценок, которая не мной придумана, но с которой я согласен. И эту оценку я построю вот на каком образе: Петр унаследовал от своих предков большую, светлую и богатую избу и решил сделать в ней евроремонт, потому что в избе жить как-то несовременно и непрестижно, да и неудобно во многих отношениях. С тех пор в этом самом здании (отчасти избе, отчасти уже таун-хаусе) сменилось много поколений, каждое что-то чинило, что-то радикально перестраивало… но все эти либерализации, индустриализации и модернизации, вплоть до сколковской, в целом согласовывались с петровским генпланом и шли по его методике. И сегодня очень важно задуматься об этом… и может быть, что-то изменить.

Базовое свойство нашего евроремонта — он затевается элитой по той причине, что перед соседями неудобно, да и конкурентоспособность стремительно падает. Простой народ в основном к ремонту бывает равнодушен, а отчасти и враждебен, своей прямой выгоды он не понимает, а элита не удосуживается ему наглядно это объяснить и обсудить, как будет лучше. Картошку сажают не потому, что она спасет от голода, а потому, что начальство приказало и строго потом взыщет. Столицу строят не в том месте, где было бы удобнее и выгоднее, а в том, где укажет царь.

Поневоле приходится опираться на заезжих дизайнеров и прорабов, да на подневольную рабочую силу. Наемники рассуждают по принципу «любой каприз за ваши деньги», им в этом доме не жить. Ну, а подневольные работники, известное дело, вообще не заинтересованы в результате своего труда. Коррупция и неэффективность при такой системе разрастаются до огромных размеров, и прямое вмешательство сверху, ручной режим управления, по сути, остаются единственным способом их как-то обуздать. А как обуздаешь, если все коррупционеры — нужные, прикормленные люди?

Элита в результате тоже всё больше ориентируется на заграницу, и свой собственный тогда дом для нее становится каким-то полем для экспериментов или источником ренты, чуть ли не расходным материалом. Иные из декабристов, стремившиеся переделать всю российскую жизнь, говорили по-французски намного лучше, чем по-русски; для многих большевиков Россия была всего лишь стартовой площадкой мировой революции; немало демократов девяностых не уставали сетовать на неправильную страну и неправильный народ, из которых никак не получается настоящая республика. И совсем недавно, в беседе с одним из очень важных господ из очень важной нефтяной компании о судьбе маленького кукольного театра, его художественный руководитель (и моя теща, по совместительству), спросила: «Неужели вы не хотите, чтобы ваши дети и внуки тоже пришли в этот театр?» И услышала исчерпывающий ответ: «Мои дети здесь жить не будут».