В.В. Розанов

Можно думать, что наши воспитательные дома, благородная инициатива которых принадлежит сподвижнику Екатерины II И.И. Бецкому (незаконный сын Трубецкого, получивший только окончание фамилии своего отца), уже окончили свою историческую службу, и факт незаконнорожденности будет урегулировать иначе и лучше, нежели через прием на государственное вскормление и отчасти воспитание едва ли не всех в Империи незаконнорожденных детей. Если принять во внимание, что воспитательные дома выдают небольшую плату незаконно родившим матерям, отдавшим сюда детей своих, если они приходят сами первые месяцы кормить их; если далее обратить внимание, что в настоящее время строится колония приют для таких матерей, дающая им полное содержание на ферме во время беременности и после родов, то законодательное отделение ребенка от матери, ввиду этой заботливости о таких детях и таких матерях самого же закона и законодательствующей администрации, представится очевидным архаизмом, деланием одною рукою того, что другая рука разделывает. Очевидно, законодательствующая мысль вполне дозрела до сознания, что разделять ребенка и матерь так же не следует, если рождение произошло вне закона, как и тогда, когда оно произошло в законе; и что, напротив, обоюдность и соединение их оберегает здоровье и жизнь ребенка, а мать во всяком случае предохранит более всего другого от легкомысленного поведения.

Незаконно родившая девушка, сдавшая куда нибудь ребенка своего на воспитание, чаще всего затем и попадает в реестр сперва девушек окончательно дурного поведения, а наконец и проституток. Ибо она не имеет якоря нравственного воздержания, чистоты своего дома или комнатки как только из нее вынесена колыбель ребенка. Труды кормления и воспитания суть самое верное средство обеззаражения духовной атмосферы около такой неудачливой девушки, и очень вероятно, что огромный их процент после первого ребенка и не имел бы вовсе потом детей, найдя достаточную цель жизни в одном. Новые правила о незаконных детях, все значение которых сейчас трудно даже обнять мыслью, и устраняют в самом законе лежавшее разделение ребенка и матери, вносят новорожденного под кров его собственной матери, юридически устанавливают между ними связь, очищают, соскребают нечистоту от ребенка и вводят его в семью как признанного члена. С передачею ему фамилии матери и нормального наследования ей в ее личной, не родовой собственности "Правила" узаконяют ребенка, и самый термин "незаконнорожденный" отныне становится совершенно призрачным. Потому что если ребенок родился в формах, установленных для его рождения, то никакой строжайший юрист уже не назовет его "незаконным", т.е. как бы "в противоречии с законом" родившимся, или "без закона" родившимся.

Поэтому самый термин этот, вероятно, скоро исчезнет, и особенно исчезнет в разговорном языке общества. Дети эти перестают быть "незнаемо" чьими, и главная мука родителей, прежде происходившая во время отдачи их в учебные заведения, теперь не имеет более для себя оснований. Мы, впрочем, не нашли в "Правилах" одного добавления или "примечания": это чтобы матерям таких детей не писали более в паспорте "девица". Отдача в учебное заведение своего ребенка девицею и становилась всегда на пороге желания воспитывать таких детей нормально в общегражданских заведениях. Государству никакой нет выгоды или интереса, чтобы в паспорте матери стояло "девица". И маленькое административное распоряжение, чтобы при рождении ребенка переменялся матери ее паспорт, с прописью в нем имени, отечества и фамилии, без обозначения "замужняя" или "девица", с припискою: "При ней дети такие то" (одни имена, конечно, без прибавления слова "незаконнорожденные"), успокоит чрезвычайно много тревог. Нужно заметить, вся эта область чрезвычайно наболела. Общество и население уже до того привыкли мучить таких матерей, что закон, неизмеримо вознесшийся воззрением своим над уровнем грубых и распространенных воззрений, спасет взятых им под свою защиту от всяких маленьких неловкостей, неудобств, всю муку которых не в силах оценить посторонний и знают подлинно только эти матери. Закон сдвинул скалу. Остается ее полировать.

Мы убеждены, что реформы касательно детей и женщин у русских станут одним из лучших со временем украшений нашего законодательства.

Говоря о "полировке" скалы, мы говорим не о пустом. Нужно закону повести за собою общество; нужно, чтобы закон привился в населении и начал спасительно, в отношении женщин и детей, действовать. Только тогда население воспитательных домов разредится и наконец исчезнет, а притоны, как Скублинской, будут воспоминанием прошлого без возможности в настоящем. Вот почему к ране "незаконного рождения", которую века разъедала насмешка, придется еще годы прикладывать вату, лечить ее осторожно, пока она совсем не закроется. Ужасная эта рана выкидывала из себя в одну сторону детоубийство, в другую проституцию. Девушки гибли сами и губили детей, не в силах будучи бороться с осуждением. Чашка воды, брошенная на землю, только расплещется, но брошенная на раскаленную плиту она брызнет парами и кипятком. Таким образом, незаметное для закона и для общества осуждение, по степени возбужденности в этой точке совести, будет способно производить все еще прежнее ужасное и роковое действие, гибель юных существ.

Дети офицеров и солдат

Все помнят, что Санчо Пансо, остроумный и верный оруженосец Дон Кихота, на некоторое время был сделан губернатором острова и что в краткие дни воображаемой власти он проектировал многие меры улучшения. Между ними не было распоряжения, но могло бы быть, чтобы и имущество верноподданных не спускалось ниже миллиона: "А у кого меньше окажется, у того конфисковать то, что есть". На такой необыкновенно благожелательный закон капля в каплю походит семейное право целой Европы, сводящееся к допущению единственной и наилучшей формы брачных отношений: "Союз единого с единою на всю жизнь, счастливый". Я прибавил бы к этому пожеланию только еще следующее: "Чтобы до старости брачащиеся, вставая от ложа, находили перед утренним самоваром пшеничный свежий хлеб с надписью: поздравляем ". Но как в поздравлении этом, так и в благожелательном законе есть один почти незаметный недостаток: он не указывает, каким же образом вступить в такой брак: 1) кому это запрещено законом же, 2) кому это нельзя по тысяче частных могущественных причин.

Между тем, в порыве благодеяний, закон не допускал ни компромиссов, ни дробей счастья. Он сурово обрекал "на слом" всякую семью, которая не походила полнотою форм на идиллию Авраама и Сарры. Ничего половинчатого, ничего неполного, ничего временного в отношениях мужчины и женщины он не допускал. Кроме, впрочем, голого нуля проституции. "Или миллион, или нищенская сума". Проституция и кафешантанное загрязнение улиц явились ответом на это. Правила о детях, вне церковного брака рожденных, которые имущественно и фамильно усваиваются матери и образуют материнскую семью, важны не гуманною своею стороною, или не одною ею, а тем, что вносят порядок и закон туда, где ранее не было ни порядка, ни закона (иначе как отрицательного). Они устанавливают и санкционируют семейное состояние "ниже миллиона ценою", которое на весах государства и общества составляет положительное богатство. Правил этих собственно давно и вопиюще требовало распоряжение, отодвинувшее брак офицеров до позднего возраста и запретившее солдатам вступать в брак ранее отбывания воинской повинности. Государство могло запретить брак воинам; но запретить семью женщинам, которые, спасая этих воинов от грязи и болезней проституции, имели и имеют от них детей, этого не только не может и не вправе государство, но оно всячески должно бы облегчать их положение.

Военному министерству нужен воин подвижный, готовый каждую минуту сняться с места, не привязанный, не прикрепленный ни к чему, кроме службы. Но в "девственности" этих воинов начальство не заинтересовано, да и не предполагает ее. Государству предстояло громко о них произнести: "Пусть эти довольствуются проституцией; в случае же к ней отвращения, пусть пользуются слабостью девушек". Государство, однако, упиралось; и хотя очевидно, что ничего третьего произвести тут нельзя, оно не пачкало своих законов подобным указанием. Но что же получилось? Через это государство перелагало всю невыносимую тяжесть со своих могучих и безличных плеч на слабые и личные, отвечающие плечи частных людей, именно женщин. Государство молчало, а частный человек должен был выбирать. Государству трудно было выговорить слово. А каково же крестьянке, мещанке, чиновнице, дворянке (мы знаем таких, имеющих детей именно от военных) было сделать то, о чем стыдно сказать в законе слово? Можно сказать, государство слишком себя берегло и слишком не берегло частных людей. Его renomme было сохранено, законы были чисты, как весталка; но лицо частных людей именно в меру этого замарывалось самым невозможным образом, замарывалось тем обременительнее, чем полнее было молчание закона о всяких случаях семьи, кроме единственной допущенной: "Полного церковного брака, единого на всю жизнь".