В.В. Розанов

Вскоре после этого они наняли дачу Константиновой в Шувалове, перевезли туда всю мебель и застраховали ее в Русском обществе за 12 000 рублей. В Шувалове, для того чтобы сойтись ближе с местной полицией и членами пожарной дружины, Ведерников арендовал от имени велосипедно атлетического кружка местный сад и театр, причем антреприза была всецело его. Действительно, ему удалось вскоре стать членом пожарной дружины, а когда она стала устраивать свой праздник, Ведерников предложил для этого арендуемый им сад. Предполагая, что праздник этот затянется до поздней ночи и что большинство дружинников напьются допьяна, Краевская избрала для поджога ночь, последующую за днем праздника; он состоялся 15 июля, причем была устроена битва цветов и шествие, в котором участвовала и Краевская в костюме Орлеанской девы. Вечером состоялся в саду "Озерки" ужин, на который Краевские пригласили, между прочим, брандмайора Лоренцсона и его помощника Мордуховского.

Когда все выпили, Краевская стала говорить о том, что будто бы наклеенные в Шувалове и Озерках на заборах и столбах театральные афиши закрыли афиши праздника пожарной дружины, и под предлогом проверить это обстоятельство пригласила с собой Лоренцсона и Мордуховского и увезла их в своем экипаже, взглядом дав понять Ведерникову, чтобы он привел их умысел в исполнение.

Тогда подсудимый отправился домой вместе с Краевским, его сыном и кассиром сада Островским, которого он пригласил под предлогом свести счета, в действительности же для того, чтобы во время пожара на даче находилось постороннее лицо для отвлечения подозрения; с ними пошел и Бандуров, который, опоздав на отходивший в Петербург поезд, просил разрешения ночевать у них. Когда все они пришли на дачу, Краевский с Бандуровым отправились наверх, Островский же сел в гостиной подводить счета, но, будучи выпивши, задремал. Тогда Ведерников поджег спичкой лежавшие в углу гостиной в мешке конфетти и вышел на террасу.

Вскоре послышался крик Островского, и тогда он кинулся будить спавших. Спаслись все, бывшие на даче, кроме Краевского; смерть его была большою неожиданностью как для Ведерникова, так и для вернувшейся в конце пожара Краевской и сильно поразила их. После пожара Ведерников с Краевской, ее матерью Брюне и детьми Краевского переехали на дачу Строганова. Здесь отношения Краевской к нему резко переменились, она стала сторониться от него и в то же время, видимо, сближалась с своим кучером А. Полозом, с которым ходила гулять, покупала ему в Петербурге дорогое белье, ездила с ним по городу на извозчиках. Кроме того, вернувшись раз вечером домой, подсудимый видел чрез стеклянную дверь, как после его звонка из спальни Краевской вышел Полоз в одном белье и прошел к себе наверх. Затем он стал замечать, что Краевская и Полоз что то умышляют против него и что то шепчутся между собою, причем до него долетали слова: "отравить", "отделаться", "убить". Это заставило Ведерникова опасаться за свою жизнь, и, не желая быть более игрушкой в руках Краевской, он сделал заявление полиции обо всем происшедшем.

Установлено, что покойный Краевский занимался в лаборатории при аптеке Глокова приготовлением желатиновых капсюль и зарабатывал около 200 р. в месяц, занимая в то же время квартиру, за которую платил 2060 р., держал нескольких лошадей и проживал в год тысяч семь или восемь. Обстановка в его квартире была очень хорошая и все вещи ценные. Вместе с Краевскими проживали сын и дочь его от первого брака и старушка М.А. Брюне, про которую Краевские говорили иногда, что она тетка М. Краевской, иногда же ее мать и, выдавая ее за очень богатую женщину, рассказывали, что живут на ее счет и квартиру нанимали на ее имя; равным образом на ее же имя было застраховано и имущество при переезде на дачу в Шувалово, между тем как в действительности Брюне заменяла им кухарку.

Несколько комнат в своей квартире Краевские отдавали внаймы, и одну из них занимал Ведерников; он в семье Краевских держал себя на положении как бы хозяина, и ни для родственников его, ни для родных Краевского не было тайной, что Ведерников состоит с женою Краевского в интимной связи. Краевская на братьев своего мужа и на его сестру производила впечатление женщины фальшивой, двуличной и распущенной, но в то же время с сильным и настойчивым характером; муж ее, Краевский, и Ведерников были оба люди слабохарактерные, мягкие и во всем подчинялись Марии Краевской. Ведерников за последние четыре года до пожара в Шувалове жил исключительно карточной игрой. Играл он в клубах в Петербурге и Орле, где в короткое время выиграл около 25 000 рублей, и у себя дома, в квартире Краевских, где с одного лишь Аксюка выиграл 15 000 рублей. Все приобретенные им этим путем деньги он тратил на Краевскую, которую очень любил и ревновал ко всем посещавшим ее мужчинам.

Из за ревности Ведерникова между Краевской и им часто происходили крупные ссоры и бурные объяснения, кончавшиеся обыкновенно тем, однако, что Ведерников уезжал, привозил вина, фрукт и какие либо подарки, и они с Краевской мирились. Несмотря на крупные выигрыши, он постоянно нуждался в деньгах, которые занимал у своих братьев, сестер, матери и у посторонних лиц. Весною 1901 года он с Краевскими переехал на дачу в Шувалово, куда перевезли всю мебель, лошадей и экипажи. Конюшня была нанята отдельно от дачи, и рядом с ней снята комната для кучера, где и жил Полоз. В Шувалове Ведерников взял антрепризу сада "Озерки", и сначала дела его шли хорошо, но затем он стал нуждаться в деньгах, задерживать платежи и вынужден был на удовлетворение необходимых расходов прибегать к займам. Перед самым пожаром в саду "Озерки" состоялся ужин, которым закончился праздник пожарной дружины. За ужином Краевская действительно затеяла разговор о том, что будто бы театральные афиши, расклеенные на улицах, закрыли афиши пожарного праздника, и предложила брандмейстеру Лоренцсону и помощнику его Мордуховскому поехать с нею на ее лошадях смотреть афиши. Те согласились, и Краевская уехала с ними. Афиш, однако, они не осматривали, а, заехав в какой то ресторан, выпили лимонада, поехали обратно и приехали, когда пожар уже кончился.

После пожара Ведерников сильно изменился, сделался рассеянным, грустным и задумчивым. Краевская же заметно стала приближать к себе кучера Полоза, который стал заботиться о своем костюме, носить крахмальные сорочки и ходить с тросточкой. Из комнаты около конюшни, которую занимал ранее Полоз, Краевская перевела его на дачу Строгановой, где она жила сама, и поселила в мезонине. Она ходила с ним гулять, брала его с собою в Петербург и ездила с ним, сидя рядом на извозчике, а также покупала ему в Гостином дворе дорогое, тонкое белье, платки и проч.

Обращение с нею Полоза было таково, что удивляло очевидцев. После арестования ее и Полоза она, через урядника, передала ему два своих новых платка и полотенце и расспрашивала, сильно ли подействовал на него арест...

Судебный отчет "Нов. Вр.".

3. Было или не было?

Обошедший все, кажется, наши газеты рассказ о том, как саврасы без узды в одном городе опоили нескольких дам каким то наркотиком и заперли в отдельном кабинете гостиницы в костюмах праматери Евы, послав ключ мужьям, в ту пору картежничавшим в клубе, удостоверен недавно с географической точностью.

По словам "Русск. Ведом.", история произошла в Рязани. Дам увезли кататься на тройках из тамошнего благородного собрания люди, оказавшиеся весьма неблагородными и гнусно отомстившие своим спутницам за какие то счеты их с другою рязанскою дамою, якобы по их вине не попавшею в то же самое рязанское благородное собрание. Говорят, добавляет московская газета, один из этих папуасов за свою мерзкую "шутку" вынужден был подать в отставку, а некоторые из потерпевших дам признали для себя более удобным оставить навсегда этот город. И история на том и кончилась? Покладисты, коли так, рязанские мужья.

Только вот в чем вопрос: так ли точно все это было? Хотя рассказывается это в такой не занимающейся враньем газете, как "Русские Ведом."?

Прошло уже довольно времени, чтобы историю могли опровергнуть. Но кто и откуда? Вольные и невольные участники этой скверной истории не имеют понятно особой охоты расписываться в ней. Гласность в Рязани изображается двумя "органами": "Губернск. Ведомостями", в которых печатаются казенные объявления, и иногда выходящим "Рязанск. Листком", в котором печатаются объявления частные. Стало быть, и с этой стороны туго и жидко.

Впрочем, если и случилась среди рязанской обывательщины такая пошлая и скверная история, так не лучше ли ей пропасть в уничижительном молчании, как пропадают же многие и многие скверные и пошлые провинциальные истории? Какой будет толк, если около нее "поднять шум"? Разве просветишь "папуасов" и утешишь опозоренных?