В.В. Розанов

Когда ж предмет пойдет по направленью,

Противному его предназначенью,

По существу добро он станет злом...

* * *

Мне кажется, мы живем накануне глубочайшего преобразования воззрений на семью, детей, супружество потому что в том круге понятий, в котором мы выросли насчет всего этого, нельзя и предвидеть конца детоубийства. Студенты, ошикавшие в Астрахани г. Боброва, стоят на новой точке зрения; сам г. Бобров, заявивший, что роман с девушкою "его домашнее дело", и астраханская публика, желавшая, чтобы он "пел", стоят на старой точке зрения. Какова она? В чем она состоит?

"Девушка отдалась; но не обязан же я ее любить; она покончила с собой, но это ее дело, а не мое дело". Таково resume над усопшей г. Боброва.

"Девушка сбежала от родителей и бросилась на шею мужчине. Таковская была и таковскую получила себе смерть. Пойте, г. Бобров". Это resume слушателей в театре.

"Вовсе нет. Девушка как девушка Евина внучка. И мы такие, и матери наши были такие, и весь род человеческий, и все существо рода человеческого такое же, и из этого существа льется бытие мира. Различны степени и различно состояние горячности или холодности, наивности или опыта, доверчивости или подозрительности. Но вот где начинается дурное в вероломстве, злодействе, жестокосердии. Эта сторона лежит в вас, г. Бобров, и мы вас судим". Таков, я думаю, взгляд шикавших в театре.

Но кто дал вам право, когда это совершенно частно?..

Право совести человеческой у нас, право солидарности и слитности всего человечества, по которому погибшую мы признаем сестрою нашею, а вас считаем как бы вроде Каина... Ибо все подобные истории кончаются кровью, чьею нибудь но кровью; и вы в ваши зрелые годы и с вашим опытом шли на кровь...

Но что вы за судьи?..

Как греческие судьи, которые в некоторые минуты обращали театр в суд, где произносились даже речи, обвинительные и защитительные, и где эллинское общество так же иногда, как и астраханское, кричало: "Вон". У греков, говорят, мертвая была совесть, еще не пробужденная законом христианским, а у нас, христиан, уже совесть проснувшаяся, живая; но у нас, христиан, вот таким артистам, как вы, кричат: "Пойте, г. тенор, а что там за вами кровь нам это не интересно", а у эллинов таким, как вы, "не давали огня и воды". Так и постановляли в случаях нравственного негодования: "Лишить такого то огня и воды", т. е. разобщиться с ним глубочайшим образом, как бы изгнать его в пустыню. "Ты Каин иди в пустыню; нет тебе с нами места, нет тебе воды из нашего колодца и огня от нашего очага. Мы не родня тебе более, ибо ты сам порвал с нами общечеловеческое родство".

Но ведь домашнее дело, главное домашнее...

Где уже два человека, вы и пришедший со стороны дело не домашнее, а именно общественное. Мы вас и не судим законом, а судим совестью; и по совести это общее дело, глубоко общечеловеческое.

* * *

Рассказ "Обуза" горяч и неопытен. Взят факт чрезвычайной холодности матери к ребенку и чрезвычайной горячности отца к ребенку. Ребенок гибнет, отданный на сторону.

"Мне неловко было держать его у себя", говорит в оправдание себе мать.

"Ему неловко показывать его другим", глубокомысленно и дальновидно объяснял мне о чиновнике отце отец протоиерей. Оба прячутся; но в результате только спрятаны косточки ребенка. Это никогда не прекратится. Не забуду рассказа одной ветхой ветхой бабушки. Приходит из церкви и говорит: "Так я полюбовалась. Оба бедные пребедные, студент и жена его с ребенком. Пришли молитву брать. И все то он нет нет и осмотрит одеяльце у ребенка или у ней кофту: не дует ли, не холодно ли. Уж такой заботливый.

Кто наблюдателен, не может не заметить кое каких перемен в юнейшем нашем поколении. Напр., не знаю, обращал ли кто внимание, как теперь много молодых людей некурящих; слишком много, до половины, когда прежде все и сплошь курили. Не думаю, чтобы это можно было приписать сколько нибудь проповеди Толстого: "не одурманиваться", потому что между некурящими множество не только не следуют в чем нибудь Толстому, но прямо не любят и подсмеиваются над его идеями. Тут движение какое то органическое, и оно принадлежит не Ивану или Петру, а полосе людей. Вообще в истории есть органические перемены. Как много стало умирать от рака, а прежде это была болезнь редкая, исключительная; прежде холера шла как смерч, теперь она входит в город и никто ее не пугается. Следовательно, есть, идет полоса предрасположенности к известной болезни или, напротив, как бы застрахованное™ от другой болезни. Причина здесь и там, очевидно, не в самой болезни, в ее объективных данных, а в субъективном преобразовании организма, тонком, неисследимом. В области курения, очевидно, была прежде липкость к никотину, но она прошла, и мы вошли в полосу нерасположения, отталкивания от никотина. Возможно, что произойдут со временем такие же перемены или колебания в отношении к чаю, кофе, алкоголю.

Но рассказ ветхой старушки обратил мое внимание вообще на большее внимание, нежность и деликатность юного поколения в отношении к женщине. Какое множество старых холостяков было в прежнее время. Целое сословие, со своим бытом, характером, привычками, забавами. Теперь такое же огромное обилие молодых семей, самых юных, порой, быть может, необдуманных, но семей. Я знал одну мать семьи, чрезвычайно крепкого характера и большого ума, которая в отчаяние пришла от сыновей:

Едва стукнет 23 года он женится.

У ней было трое сыновей, и все поступили так, вопреки просьбе матери подождать, кончить курс, определиться в социальном положении. Советы, угрозы, приказания все было напрасно. Все трое женились и тотчас встали в тягло упорной, трудной работы, но весело. Я наблюдаю инстинкт и говорю только об инстинкте, и указываю, что как теперь обще и безотчетно отталкивание от никотина, так сделалось обще и неудержимо влечение стать к женщине в близкие и одновременно уважительные отношения. Это носится в воздухе, это есть. И как горячая выходка студентов в Астрахани, так и рассказ г. Антропова автора мужчины, может быть, не старого и даже, может быть, юного, суть показатели одного исторического веяния.

Вот почему, я думаю, Евины внучки, которым действительно долго было "дурно и они сами дурны" были, находятся все таки накануне несколько лучшей судьбы. Есть много симптомов, что уважение к женщине поднимается; и оно поднимается не в отношении к женщине даме, даже не к женщине труженице; но к ней в извечных ее путях, к которым могут быть отнесены слова Шекспира:

Все благо и прекрасно на земле,

Когда живет в своем определенье.

Мне пришлось истекшую зиму выслушать рассказ очень трогательный и который очень мог кончиться, как у г. Боброва. Девушка, приезжая в Петербург, с целями ученья, очутилась в том же положении, как и жертва г. Боброва, но с другим героем. Мне передавала сестра милосердия, прислуживавшая в родовспомогательном заведении:

Если бы вы знали, до чего на них смешно было смотреть. Он не отходил от нее, приходил каждый день. Оба были веселы, никакого уныния. Обсуждали время свадьбы и как известят родных.

И сестра милосердия радовалась, передавая о них. Свойство радости родить радость же, как свойство уныния родить уныние. Что может быть более унылого, чем повесть г. Боброва? Непонятно, как он мог раскрыть рот и запеть потом. Какие тут песни... Случаи, подобные его, разве что прекратятся перед светопреставлением, но как мир стоит так с начала мира и эти случаи есть. Смерть победила бы, если бы не побеждалась рождением. Благословенна всякая победа над смертью, т. е. благословенна всякая родившая и все рожденное. Нельзя задавить рожденную мышь, не то что человека. Об этом опять хорошо послушать старых людей. Я вошел раз в комнату, обмахиваясь веточкой яблони.

Что вы это сделали?

Что?

Сорвали?

Что сорвал?

Зачем вы сорвали ветку? Она вся обсыпана молодыми яблочками.

Я и недосмотрел. Маленькие были; шел июнь или май. Но с тех пор я запомнил это семь лет назад услышанное восклицание очень почтенной шестидесятилетней старушки. Ей не яблоков было жалко от кислой, нехорошей яблони, в запущенном саду, куда никто и не ходил. Но как я перервал жизнь вот это ей не понравилось, и это она осудила. И таким тоном, судящим и строгим, что мне стало стыдно.

Так то яблоня, а это человек.

СПОР ОБ УБИТОМ РЕБЕНКЕ

Не вари козленка в молоке его матери.

"Ветхий Завет. "Второзаконие"