В.В. Розанов

Неужели тут меньше "таинств", чем в известном нам обряде, который мы совершаем, и знаем конец совершаемого, и видим начало. Да и слишком часто мы видим по судьбе людей, приявших таинство, что действие его было призрачно, ибо судьба, на нем построенная, рухнула.

МАТЕРЬЯЛЫ К РАЗРЕШЕНИЮ ВОПРОСА

XLVIII. По поводу

Мутно... Белёсо и небо, и снег, и дали. Все пропадает в холодной мгле, точно молоко в ней распущено. Ничего определенного. Смотришь в окно откуда то вдруг появляются не люди, а неясные, расплывающиеся призраки и медленно исчезают... Из "ничто" в "ничто". Ни резкого контура, ни рельефа. Даже странно, неужели эти фантомы чувствуют, страдают и радуются, любят и ненавидят, мечтают, разочаровываются, молятся, богохульствуют, великодушничают, подличают? Где сложному миру противоположных ощущений уместиться в тенях, именно в тенях! Глядишь на них и думаешь: если бы существовало бытие второго измерения оно бы именно являлось такою тенью. Ни верху, ни низу. И, только опустившись в белесую марь, сталкиваешься с настоящею жизнью, без красок, без солнца, без вдохновенного порыва. С страшною жизнью, где все разлагается, тает, расходится, не оставляя следа ни в добре, ни в зле. В крупном, демоническом зле. Мелкого, подлого, повседневного, натуженного, вымученного, стелющегося сколько угодно. На нем весь мир стоит. Сотри его тысячам, миллионам людей, пожалуй, и жить будет не для чего. Если нельзя кого нибудь давить, заставлять страдать и плакать, корчиться от боли и от унижения и при этом оставаться в своем праве, для чего же тогда рождаться и рождать, обманывать любовью, венчаться и умирать? Ведь, в сущности, как велика сила обыденного мрака!

Добро и свет в нем являются надуманными, а будничное зло естественным, неизбежным условием того загадочного процесса, который мы называем жизнью. Правда, "надуманное", случается, побеждает его, но как? Тыкай сколько угодно палкой в кисель он опять сползется и слипнется, точно его и не трогали.

* * *

В скверные дни поневоле приходят тусклые мысли. Душе жутко от них, да ведь и кругом та же муть! И деваться некуда, если под влиянием повседневного зла и в тебе гаснет солнце. Вышел я в ноябре в такую погоду, на свет бы не глядел, да ведь и дома не радость. А тут еще и доктора: "Ходите, непременно ходите", хотя где же зимою в Петербурге ходить? Самый для этого неудобный город, для тех, кто не помышляет о самоубийстве. Тот сломал руку, другой разбил голову, третий вывихнул ногу, а четвертый ухитрился обколотиться о скользкий тротуар, как яйцо о тарелку. И тем не менее все таки "ходите"! Ну и ходят мрачными выходцами с того света и при встрече шипят один на другого. А тут еще оторопелые и одуревшие от террора городовых и околоточных извозчики (какие смышленые были когда то!) то пробуют дышлом крепость вашей шеи, то знакомят ваши щеки с добродушными мордами ослизлых и усталых коней. В такое время я люблю забираться подальше от больших улиц, за мосты, на Петербургскую или Выборгскую стороны, где точно в тихий засос уездного города попадаешь, и весь он кругом обволакивает тебя своею тиной. Так и в этот раз: брожу я по какой то не то Зелениной, не то другой такой же, и вдруг впереди, в тумане мерещится пятно. Оттуда, из этого пятна, хохот и глухие удары, будто кто то утрамбовывает землю. Бух бух бух! Должно быть, людям весело, потому что они от души смеются, одобряют.

А еще минуту назад я думал: света и радости нигде нет. "Ну ка еще... Ай да мы поддай, поддай пару".

* * *

Подошел в тумане толпа, в толпе восторг. Посередине лежит баба, над бабой молодец из пропившихся патриотов своего отечества. Козырек раскололся, на лице неистовое вдохновение точно он на вражий редут лезет. Поза академическая, хоть сейчас пиши с него Минина или Пожарского, а то и обоих вместе. Баба не стонет, а как то всхрипывает и вздрагивает, ухает что ли. Пожарский метко в живое мясо вбивает свою монументальную ступню. "Вот тебе... Получай... И еще... Сдачи не надо!"... и, видимо, как артист, сам смакует своего рода художественное наслаждение с толком, с расстановкой. Зрители одобряют полыхнется баба, встанет на руки и на ноги смеются: "Покорячься, покорячься еще". Трахнет ее патриот, она опять распластается публика пожимается от полноты упоения. Я думаю, такой подлой толпы нигде нет. Вот уже именно вместо души уличную слякоть лопатою в них наложили. Звери зверями, и ведь ни одного деда Акима для нравоучения! Как уехал с своей бочкой, так, видимо, еще и не возвращался. Да ведь и тот не мешает, а больше по российскому добродушию с печки народ учит, как жить надо... Вмешался я, толпа загалдела, а рядом стоявший борода козлом, глаза острые, барашковый воротник тарантасом вдруг возмутился: "Вам чего с... Не полюбовницу правят с. За полюбовницу точно что вступиться можно. А он жену. Законная супруга с. Собственноручная... По всей форме. Он за нее Богу ответит...

Не ваше дело, ишь какие выискались! Не так они сошлись... Не по случаю пьяному! Венчались... А уж раз повенчались терпи..."

* * *

"Венчались!"... И толпа подхватила: "Действительно жена. Жену он это учит, господин. Проходите дальше. Они венчаны"... И эти слова: "венчалась", "венчаны" звучали каким то обвинением, злорадным признанием такого факта, которому уже, разумеется, ни оправданий, ни смягчений не найдешь. "Венчалась, дрянь, терпи теперь. Не полюбовница". Хороша эта логика: будь она ему не жена толпа, пожалуй бы, не признала за ним права дубасить бедное, вздрагивавшее, все ушедшее в боль и ужас, тело. Но тут совершилось несомненное преступление: она, видите ли, состоит с ним в законном браке и, следовательно, составляет его вещь. Кому какое дело, что я ломаю свой стул? Трах его ножками о тумбу ножки летят прочь, спинкой оземь спинка в щепки и вся недолга. И не только здесь его право на тиранство, на побои. Вслушайтесь в: "По ве е енчалась, так тебе и надо!" Ведь это так же звучит, как "мать зарезала терпи каторгу... Отца задавила поделом тебе". Тут в самой интонации "венчалась" обнаруживается удивительная психология толпы: "повенчалась" значит совершила такое дело, после которого как после судебного приговора за страшное преступление ни срока, ни возврата нет. "Иди на каторгу, не жалуйся". И вступиться за тебя нельзя, потому что ты страдаешь "по закону, во всей форме". Да, еще бы, ведь ты преступница и палач имеет над тобою право тешить звериную злость и похоть сколько ему угодно.

* * *

Вы скажете: "Безграмотная и невежественная толпа, чего от нее и требовать!" Ну а мы, грамотные и вежественные, лучше? Вы оглянитесь, что около вас в том обществе, в котором вы живете, творится людьми культурными и, по видимому, добрыми. Разве вы не слышали то же самое, и сколько раз, даже в печати, а ведь это уже бесстыдство на весь мир, ведь это не про себя человек думает, а вскочил на забор и, как петух, на всю деревню орет; следовательно, и в других, столь же просвещенных читателях и слушателях, предполагает ту же мозоль вместо сердца и гнилой фарш вместо мозга. Разве вам не приходилось и в газетных, и в журнальных столбцах встречать: "Помилуйте, они венчались, таинство брака должно быть поддержано и законом, и обществом, она ему нечужая, он над ней имеет право". Точно закон должен быть палачом, а право только и заключается в преимуществе одной стороны так или иначе, кулаком или словом, грубо или в бархатной перчатке, назойливым приставанием или супружеским внушением насиловать другую. И опять "они венчались". Как и у расколовшегося козырька: "Она де совершила такое преступление, после которого возврата нет. Терпи, шельма!"... Другие, впадая в слюняво чувствительный тон, вспоминают воспетых поэтами и описанных романистами страдалиц прошлого. "Вот де были женщины. Ими и земля держалась. Они не жаловались, не бегали, не уходили. Безмолвно терпели свою муку.

Только наедине молились и плакали". Да, позвольте, что же это за земля, которая должна держаться женским горем? И почему его надо терпеть молча? В крепостнический век насилия, с одной, и рабства, с другой стороны, запуганные, безответные затворницы, может быть, в синяках, подтеках, шрамах и были идеалом, с фонарями под глазами, ну, а нашему времени нужны такие идеалы или нет? Ведь прежде таких мучениц арапниками стегали, чем же тут уж очень восхищаться? Или и об арапниках вздохнуть: "Было де счастье, а мы его прогадали!"

* * *