Страница 54 из 68
Так сбылось, пока в малой мере, предсказание Божией Матери о Своем “четвертом уделе”. Правда, при первоначальнице Агафии почти не видно было и надежды на последующий расцвет Дивеева; но ведь и в обещании Царицы Небесной сказано было, что обитель будет устроена не самой начальницей общины, но лишь “на месте жительства” ее, что и исполнилось потом.
Но чтобы осуществиться этому, потребно было молодой общине пережить очень много и событий, и скорбей... Кратко расскажем о них.
После кончины матушки Александры (так будем звать ее далее) в общине остались на житие три послушницы: Евдокия, Анастасия и Фекла. Они избрали между собою старшей Анастасию. В течение семилетнего заведования общиною она собрала 52 сестры. В числе их поступила вдова из г.Тулы, Ксения Михайлова Кочеулова с малолетнею дочерью Ириною. По смерти Анастасии она и сделалась начальницею общины.
Это была маленькая, сухая на вид женщина, крайне сурового нрава. Она не жалела даже своей дочери. Когда той кто-то подарил чайник и чашечку, то Ксения Михайловна не успокоилась до тех пор, пока Ирина не разбила их и не закопала черепки в земле. Вследствие такой строгости сестры начали расходиться: из 52 послушниц через год осталось лишь 12. Но зато они уже оказались крепким фундаментом для будущей обители.
Скоро к ним стали прибавляться новые ревнительницы спасения; и в 1825 году, когда о.Серафим вышел из затвора и мог уже вполне руководить общиною, в ней снова было 50 сестер. К концу же жизни его под управлением Кочеуловой было уже 47 келий и до 113 сестер. Такой строгий характер ее объяснялся не только природными ее свойствами, но вызывался пользою общины: нужна была строгая дисциплина для монастыря, особенно в начале создания его.
Не терпела она, например, когда послушницы шили себе красивую одежду. Сподобившаяся впоследствии быть участницей видения Божией Матери (1861г.) Евдокия Ефремовна была одно время келейницей у Ксении Михайловны. Как-то она подпоясалась красными тесемочками. Увидела это матушка. “Что это, – говорит, – вражью-то силу ты на себя надела?” Взяла их, да в печке и сожгла.
В другой раз Евдокия пришла в храм в новенькой ряске, хорошо скроенной в талию. А начальница достает ее своею клюкою (посохом) и спрашивает, не узнавая: “Кто это? Кто это?.. Ах, это всечестная Евдокия!.. Что это ты делаешь, матушка? На что это ты восемь-то бесов себе посадила? Выпори, выпори четыре-то беса” (четыре клина из ряски).
И сам о.Серафим с похвалою отзывался о ней. Посылая в Казанскую общину новую послушницу, племянницу Евдокии, впоследствии монахиню Ермионию, которая и рассказывала все это автору Летописи, батюшка сказал тетке: “Отведи ее к матушке Ксении Михайловне”. А обращаясь к отроковице, добавил: “Во, матушка! Ксения-то Михайловна – жизни высокой. Бич духовный, матушка!
” “И вправду, – дополняет мать Ермиония, – она была строга: станет выговаривать, думаешь, вот-вот убьет, сейчас тут умрешь. А кончит, сделается прещедрая”. И велит, бывало, дочери Ирине прочитать соответственное Житие святого. Сама-то она была неграмотна. “Вот видишь ли, Евдокиюшка: как трудно идти-то в Царствие Небесное? Ведь оттого так-то я и выговариваю. - Ну, матушка, иди”.
А потом или сама сунет, или дочери велит дать какой-нибудь подарок.
Но и при всем том о.Серафим не вполне одобрял ее крайности. Например, он просил ее умерить строгость церковного устава, который она держала по Саровскому образцу. Но она решительно отказала в этом батюшке, ссылаясь на правила, заведенные еще при о.Пахомии. Может быть, это было одною из причин, почему о.Серафим потом создал свою общину. Недоволен был батюшка и строгостью в пище у матери Ксении. Ксения Васильевна (мать Капитолина)
рассказывала следующее: “У нас в трапезе была стряпухой строгая-престрогая сестра. Всем была хорошая сестра; да как еще то было при матушке Ксении Михайловне в старой обители, а матушка-то Ксения Михайловна, не тем будь помянута, была очень скупенька, – так строго заведено было, что по правде, частенько сестры-то друг у друга хлебец тихонько брали.
Вот и узнал это батюшка Серафим, да и потребовал ее к себе. Пришла она, и я в то время была у батюшки. Отец Серафим разгневался на нее и так страшно, строго и грозно ей выговаривал, что страх и ужас охватил меня”. Та ссылалась на приказы начальницы. А о.Серафим ей “все свое”: “Так что же, что начальница! Не она моих сироточек-то кормит, а я их кормлю.
Пусть начальница-то и говорит: а ты бы потихоньку давала да не запирала. Тем бы и спаслась! Нет, матушка, нет тебе моего прощения! Сиротам да хлеба не давать?” Вскорости эта сестра занемогла и умерла.
Кочеулова управляла Казанскою общиной долго, сорок три года.
Перед своею смертью она дала приказание, чтобы в течение сорокоуста принимать и кормить всех странников. И совершилось нечто необычайное: имевшихся запасов муки, крупы и пшена должно было бы хватить на половину срока, а их достаточно оказалось на все 40 дней. “И все тогда очень дивились этому!” – рассказывала старица Дарья Трофимовна, бывшая в то самое время там на стряпушечьем послушании... Ин – суд Божий, ин – человеческий... Бог один – истинный судия!
Иные святые были при жизни строгими: различны у Бога дары Духа.
После смерти в келье Ксении остались очень немногие, но характерные предметы: икона Скорбящей Божией Матери, картины страстей и бичевание Спасителя... Все такое – суровое... А из ее вещей – начальнический посох, символ власти и строгости, и еще – часы с боем, взятые из Тулы, для точности распределения порядков.
Наряду с этою Казанской общиною, всего лишь в 100-150 саженях, образовалась параллельная обитель, соответственно Серафимова, или “Мельничная”, которая и является детищем Преподобного. История ее такова.
Как уже было сказано, о.Серафим руководил устройством обители из Сарова. Поэтому ему нужен был помощник, который непосредственно заведовал бы всем делом на месте, и притом был преданным и совершенно послушным о.Серафиму. Такого служку и послал Бог старцу в лице Михаила Васильевича Мантурова, о коем уже упоминалось прежде. Он был помещиком в Ардатовском уезде в с.
Нуча и жил там с сестрою своею, Еленою Васильевною, и с женою, Анною Михайловною. Неожиданно он заболел воспалением ног, так что выпадали даже косточки из тела. Не найдя спасения у врачей, он отправился за 40 верст в Саров к о.Серафиму. И здесь, как уже было рассказано, батюшка сотворил “первое” чудо исцеления. В благодарность за это в 1822 году о.Серафим и предложил Михаилу Васильевичу послужить святому Дивеевскому детищу.
Взглянув на него особенным образом, он весело сказал: “Вот, радость моя, все, что ни имеешь, отдай Господу и возьми на себя самопроизвольную нищету!” Не без смущения и колебаний Мантуров все же решился на предложение исцелителя: “Согласен, батюшка! Что же благословите мне сделать?” – “А вот, радость моя, помолимся, и я укажу тебе, как вразумит меня Бог”.
И с этого момента они расстались друзьями навеки и слугами Царицы Небесной по устроению Ее четвертого удела. С той поры о.Серафим стал звать его Мишенькой. По благословению батюшки, Мантуров продал свое имение в Нуче и купил 15 десятин в с.Дивееве на указанном ему месте для будущей обители... Много пришлось терпеть ему насмешек и ропота от молодой жены, да еще и лютеранки тогда.
Но он все вынес ради послушания батюшке, и в следующем году о.Серафим уже принялся за осуществление своего дела.
Однажды он потребовал к себе Михаила Васильевича. Когда тот прибыл, батюшка взял колышек, перекрестился, поцеловал его и велел Мантурову сделать то же самое. Потом неожиданно поклонился своему Мишеньке в ноги и велел ему вбить тот колышек в землю, в совершенно точно указанном ему месте в Дивееве, впереди Казанской церкви. Поехал Михаил Васильевич туда и в ужасе увидел, как поразительно точно определил все о.
Серафим, будто бы он только что сам там был. Исполнив послушание, он воротился к Батюшке. Отец Серафим снова молча поклонился ему в ноги и был необыкновенно радостен и весел... Прошел год. Отец Серафим снова зовет Мишеньку, дает ему теперь уже 4 колышка и приказывает вбить их около первого и обсыпать камешками для приметы. И снова поклонился ему старец после исполненного послушания...