Страница 36 из 170
почти каждый день. Толстый, со злым лицом и огромным
красным бантом на груди. Он сдирал с меня при солдатах
рубашку, нагло и грубо насмехаясь, говоря: «Вот эта женщина хуже всех: она от разврата отупела». Когда я на что-нибудь
жаловалась, он бил меня по щекам, называя притворщицей
и задавая циничные вопросы об «оргиях» с Николаем и
Алисой, повторяя, что если я умру, меня сумеют похоронить. Даже солдаты, видимо, иногда осуждали его поведение...
В эти дни я не могла молиться и только повторяла
слова Спасителя: «Боже, Боже мой, вскую мя еси оставил!»... Ночью я горела от жара и не могла поднять головы, не у кого было спросить глоток воды... когда утром солдат
приносил кипяток, вероятно, я показалась ему умирающей, так как через несколько минут он пришел с доктором. Температура оказалась 40 гр. Он выругался, и когда
Болезнь 155
я обратилась к нему со слезной просьбой позволить надзирательнице побыть ночь возле меня, так как я с трудом
подымаю голову, он ответил, что накажет меня за заболевание, что я будто бы нарочно простудилась, и во всем
отказал, ударив меня.
Почему-то я не умерла. Когда же стала поправляться, получила бумагу от начальства крепости, что я, в наказание за болезнь, лишаюсь прогулки на десять дней. Как
раз эти дни светило солнышко, и я часами плакала, сидя
в своей мрачной камере, думая, что пришла весна и я
не смею даже десять минут подышать свежим воздухом.
Вообще без содрогания и ужаса не могу вспоминать все
издевательства этого человека.
Кажется, спустя неделю, что мы пробыли в заключении, нам объявили, что у нас будут дежурить надзирательницы из женской тюрьмы. Как-то вечером пришли две, и
я обрадовалась, в надежде, что они будут посредниками
между нами и солдатами. Но эти первые две нашли наши
условия настолько тяжелыми, что не согласились оставаться. Пришли две другие, которые дежурили попеременно
от 9 часов утра до 9 часов вечера; ночь же, самое страшное
время, мы были все-таки одни.
Первая надзирательница была молодая, бойкая особа, флиртующая со всеми солдатами и не обращающая
на нас особого внимания; вторая же постарше, с кроткими, грустными глазами. С первой же минуты она поняла
глубину моего страдания и была нашей поддержкой и ангелом-хранителем. Воистину есть святые на земле, и она была
святая. Имени ее я не хочу называть, а буду говорить о ней
как о нашем ангеле. Все, что было в ее силах, чтобы облегчить наше несчастное существование, она все сделала.
Никогда в своей жизни не смогу ее отблагодарить. Видя, что мы буквально умираем с голоду, она покупала на свои
скудные средства то немного колбасы, то кусок сыру или
шоколада и т.д. Одной ей не позволяли входить, но, уходя
вслед за солдатами последней из камеры, она ухитрялась
бросать сверточек в угол около клозета, и я бросалась, как
156 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
голодный зверь, на пакетик, съедала в этом углу, подбирала и выбрасывала все крошки. Разговаривать мы могли
сперва только раз в две недели в бане.
Она рассказала мне, что Керенский приобретает все
большую власть, но что Их Величества живы и находятся
в Царском, и это последнее известие мне давало силу жить
и бороться со своим страданием.
Первую радость она доставила мне, подарив красное
яичко на Пасху.
Не знаю, как описать этот светлый праздник в тюрьме.
Я чувствовала себя забытой Богом и людьми. В Светлую
Ночь проснулась от звона колоколов и села на постели, обливаясь слезами. Ворвалось несколько человек пьяных
солдат, со словами «Христос Воскресе!» похристосовались.
В руках у них были тарелки с пасхой и кусочком кулича;
но меня они обнесли. «Ее надо побольше мучить, как близкую к Романовым», — говорили они. Священник просил
позволения у правительства обойти заключенных с крестом, но ему отказали. В Великую Пятницу нас всех исповедовали и причащали Святых Таин; водили нас по очереди
в одну из камер, у входа стоял солдат. Священник плакал
со мной на исповеди. Никогда не забуду ласкового отца
Иоанна Руднева; он ушел в лучший мир. Он так глубоко
принял к сердцу непомерную нашу скорбь, что заболел
после этих исповедей.
Была Пасха, и я в своей убогой обстановке пела пасхальные песни, сидя на койке. Солдаты думали, что я сошла
с ума, и, войдя, под угрозой побить потребовали, чтобы я
замолчала. Положив голову на грязную подушку, я заплакала... Но вдруг я почувствовала под подушкой что-то крепкое и, сунув руку, ощупала яйцо. Я не смела верить своей
радости. В самом деле, под грязной подушкой, набитой
соломой, лежало красное яичко, положенное доброй рукой
моего единственного теперь друга, нашей надзирательницы.
Думаю, ни одно красное яичко в этот день не принесло столько
радости: я прижала его к сердцу, целовала его и благодарила
Бога... Еще пришло известие, которое бесконечно меня
Тюремные посетители 157
обрадовало: по пятницам назначили свиданье с родными.
Была надежда увидеть дорогих родителей, которых, я думала, что никогда в жизни больше не увижу.
XVII
ПОСЕТИТЕЛИ В ТЮРЬМЕ! Только тот, кто сам посидел в одиночном заключении, поймет, что значит
надежда свидания с родными. Как я ждала этой первой
пятницы, когда мне сказали, что я увижу моих родителей!
Я воображала себе, как мы кинемся навстречу друг другу, представляла себе ласковую улыбку дорогого отца и голубые глаза, полные слез, моей матери, как мы будем сидеть
вместе и я поведаю им о всем том, что вынесла за эти дни.
Мечтала также получить известия о дорогих узниках в Царском, узнать о здоровье детей и о том, как им живется.
В действительности же, одно из самых тяжких воспоминаний — это дни свидания с родными: ни в один* день я
так не страдала, как в эти пятницы. При виде своих просыпалась любовь ко всем дорогим, которых оставила и
не имела надежды когда-либо увидеть. Я и сейчас без слез
и содрогания не могу вспомнить, как меня вводили с часовыми в комнату, где сидела бедная мама. Нам не позволяли подавать руки друг другу: огромный стол разделял нас;
она старалась улыбаться, но глаза невольно выражали скорбь
и ужас, когда она увидела меня с распущенными волосами, смертельно бледную и с большой раной на лбу. На вопрос, который она не смела задать мне, указывая на лоб, я
ответила, что это ничего: я не смела сказать, что солдат
Изотов в припадке злобы толкнул меня на косяк железной
Двери, и с тех пор рана не заживала. Если бы мы были
одни, я все бы сказала, но здесь, кроме караула, присутствовали прокурор и заведующий бастионом — ужасный
Чкани, с часами в руках. На свиданье давалось ровно 10 минут, и за две минуты до конца он вскрикивал: «Осталось
Две минуты», — чем еще больше расстраивал измученное
сердце. И что можно сказать в десять минут в присутствии
158 . А.А. Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
стольких лиц, враждебно настроенных? Только прокурор
после рассказывал, что его нервы не выдерживали моих
свиданий с родителями и он несколько ночей не мог спать.
В слезах мы встречались и расставались, поручая друг друга
милосердию Божию.
Бедные, дорогие мои родители! Сколько вынесли они
оскорбления и горя, ожидая иногда по три часа эти десять
минут свидания. Папа вспоминал после, что ни разу меня
не видал иначе как заплаканную. Отца я видела три раза
в крепости. В начале моего заключения он заболел от пережитого потрясения; позже, чередуясь с мамой, посещал
меня. Как хотелось мне выглядеть более похожей на самое
себя! Я умолила надзирательницу одолжить мне на несколько
минут ее карманное зеркальце и две шпильки; причесалась
на пробор и всю неделю промывала рану на лбу. Отец мой, всегда сдержанный, ободрял меня в эти несколько минут, и я трепетала от счастья увидеть его. Отец сказал мне, что
мама тоже приехала, что они три часа ждали свиданья, но
ее не пустили, и она ожидает рядом в комнате, надеясь
услышать мой голос. При этих словах Чкани вскочил с места
и, захлопывая со всей силой дверь, закричал: «Это еще
что, голос слышать! Я вам запрещу свиданья за такие
проделки!». Отец мой только слегка покраснел, меня же
под конвоем увели...
Деньги, которые мои родители посылали мне, никогда до меня не доходили; лишь самые маленькие суммы
шли на покупку чая и сахара, остальные же офицеры —
Чкани, комендант и их сотоварищи, некий Новацкий и
другие проигрывали. Хуже еще: эти господа во все время