Страница 99 из 120
Раз уже ты сам, что нам очень важно, по доброй воле начал побуждать свою великоразумность к этой работе, то да будет труд твой пред богом совершенен и беспорочен во всем, чтобы известность, как большой корабль, пронесла твою славу сквозь века целой и непорочной.
49. МИТРОПОЛИТУ АПРУ О ТЕХ, КТО ПОНОСИТ АСТРОНОМИЮ [538]
Мифы доносят до нашего слуха многое, что было в давнюю- давнюю пору, так и об Икаре удержали они в нас воспоминание о том, как он по глупости, не желая ступать по земле, хотел иметь крылья, дерзко порывался преступить предел, положенный природой, но средства имел ненадежные, не приставшие человеку разумному. Столь же негодные замыслы, думаю я, и у этих жалких людей, которые, по пословице, подставляют к Кавказу Олимп, да еще громоздят на него Парнас, чтобы оттуда достать небо. Вид их не сулит ничего доброго, и сеют они вокруг сплошное невежество. Подобно одержимым, которые искусывают сами себя, а думают, что ранят ближних, хваленая братия этих скоморохов, сами того не подозревая, больше всего вредят своими делами себе. «Чувствительное сердце гложет кости», — говорит дивный Соломон [539]. Теперь, однако, происходит все наоборот: бесчувственное сердце гложет кости. Когда червь точит дерево, оно быстро превращается в труху и выветривается, а у этих любителей завидовать бесчувственное сердце точит самые кости и проникает, скажу я, до мозга души.
Изумляюсь я, почему Птолемей, премудро исследовавший все, оставил без внимания тех, кто, запутавшись в расчетах на земле, поносит занятия небесными явлениями и пренебрежительно смотрит на вышний порядок. Промолчал он об этом, видно, не без умысла, потому что слово не может выразить бессмысленного смятения и движения. В то время как фаэтоны, эосфоры, стильбоны [540] движутся по заведенному, недвижному, можно сказать, порядку и таинственными какими–то силами пасут земные дела, эти люди беспорядочно движутся во тьме, подобно тем звездам, которые проходят ниже лунного круга.
Всегда, а теперь особенно, дивлюсь я величию духа Платона. Он не возмущался, не требовал кары за то злословие, которым его осыпали, когда смеялись над его учением, а самого его терзали всячески [541]. Он имел тогда больше право негодовать, чем когда Анит и Мелит клеветали на Сократа [542], но он оставался спокоен и беспечален вовсе. За других, видно, судил он, следует заступаться, а за себя нет. Когда обезьяны начинают подражать повадкам человека, то неумение обличает их в том, что они не люди. На них похожи те, кто рядится в обличье Платона, берут у него кое–какие небольшие выражения и, не вникнув в платоновский замысел, обстреливают ими тех, кого ненавидят, пуская тупые и негодные стрелы, подобно тем троянцам, которые рукой трясущейся и как бы пьяной от страха пускали их со стены в доблестных героев, сами уже запертые в городе. Стыдливость, впрочем, незнакома невежеству. Оно любит восполнять изъяны природы наглостью, как нередко хромые возмещают деревяшкой отсутствующую ногу. Им должно прятаться и краснеть, а они отбрасывают стыд и хотят равняться с мудрыми, подобны бывая тем, кто рядом с желтыми камнями и смесью свинца с серебром ставит золото и драгоценные камни. Канули в бездну почтение к прекрасному и благоговение перед неприкосновенным, уничтожена и потоплена Харибда.
Григорий Палама
(1296/7–1359 гг.)
Антиподом рационалистического гуманизма Метохита и Григоры была мистика византийского монашества. Размежевание этих двух путей духовной жизни наметилось уже в IX в., в послеиконоборческий период, когда традиции эллинской философии и восточной религиозности стали жить, сосуществовать и развиваться до известной степени независимо и обособленно друг от друга. На протяжении IX–XIV вв. языческая культура постоянно привлекала к себе внимание образованных кругов общества, изучалась, возрождалась и к XIV в. стала как бы символом византийского национализма. Античные мотивы и образы усиленно проникали в живопись и литературу, ученые превозносили до небес Платона и Аристотеля и разделялись на приверженцев первого и второго, что не приводило, однако, к открытому разрыву гуманистов с официальной церковью.
Напротив, и Пселл и Григора искренне считали себя ее членами, но это развивало ту область умозрения, которая была далека от новозаветного интуитивизма. Вскормленные неоплатонизмом, гуманисты исследовали все то, что охватывалось человеческим разумом, естественные науки и логику прежде всего (отсюда их постоянный интерес к астрономии и математике), вещи же недоступные рациональному познанию оставались вне поля их зрения, и большинство церковных догм приобретало для них символическое, а не реальное значение. Дух неоплатонизма не был вовсе чужд и византийскому монашеству, однако тут его влияние ограничивалось терминологией и несколькими взятыми у него образами (например, образом света). Если гуманист искал истину вне себя, в объективных законах природы, то для монаха истина помещалась внутри человека, в глубинных подсознательных слоях всего его существа. В отличие от неоплатоновского дуализма, противополагавшего ум (nous) и материю (hyle), здесь противопоставлялось два неодинаковых состояния человеческой личности: состояние мучительной греховности и состояние свободы от греха. Духовная деятельность при этом сводилась не к познанию внешнего мира средствами логики и научного эксперимента, а к изменению, перерождению эмоций и аффектов («страстей») путем самовоспитания («подвижничества»). Эта теория, если так можно ее назвать, точнейшим образом разрабатывалась уже с IV в. и к XIV в.
была хорошо известна в разных слоях византийского общества. Опытное применение разработанных правил аскезы носило название исихазма (от исихиа — тишина, покой, отшельничество). Главными центрами исихазма были монастыри Синайской горы и Афона. Там хранились и переписывались многочисленные рукописи христианских авторов, там же жили реальные представители исихазма.
Занятые разными сферами человеческой деятельности, гуманисты и исихасты не мешали друг другу и не боролись между собой, однако любая попытка перенести рационализм на теологию встречала решительный отпор со стороны церкви и императорского двора. В XI в. за такую попытку был осужден философ Иоанн Итал, в XIV в. по аналогичному поводу развернулась полемика исихастов с гуманистами. Она длилась много лет, обе стороны писали друг против друга обличительные трактаты, вступали во взаимную переписку, сталкивались на церковных соборах, подвергались преследованиям, пока, наконец, высшая церковная и светская власть не отдали предпочтения монашеской партии. Исихастскую линию отстаивал Григорий Палама, его противниками были Варлаам, Акиндин и Никифор Григора.
Афонский монах, двадцатилетним юношей (в 1316 г.) покинувший Константинополь, отвергший и блестящую карьеру при дворе и занятия у Метохита, Палама почти двадцать лет провел в опытном изучении исихазма, прежде чем выступил как писатель в его защиту. Первым сочинением Паламы, которое он в 1334 г. по обычаю, перенятому у риторских школ, принес на суд своих собратий, было житие Петра Афонского. Уже оно в какой–то мере предопределяло основную тему дальнейших произведений автора. Его трактаты, письма, проповеди последующих лет посвящены единой задаче — раскрытию восточно–христианской концепции человека, которая рассматривала внутренний мир личности как микрокосмос мировой истории. История понималась здесь эсхатологически, как путь к идеальному состоянию, схема событий бралась из Библии, и божественное откровение входило сюда неотъемлемой частью. Применительно к человеку звенья этой цепи получали такой вид: низшее «греховное» состояние, психофизические средства для его преодоления и переход к просветленному, высшему состоянию. Этот скачок от естественного уровня к «сверхъестественному» оценивался как акт божественного вмешательства в жизнь души. Сама эта жизнь понималась как поиск «спасения», «обновления».
Палама ввел в богословскую терминологию понятие божественных энергий (действий) и тем выразил и определил экзистенциальный характер восточного исихазма. Вслед за своими предшественниками он видел в нем способ мировосприятия и поведения доступный всем людям. В своих гомилиях, произносившихся в Фессалониках, куда он в 1347 г. был назначен митрополитом, Палама как бы открывал свое учение «широкой публике», обращая его не к узкому кругу посвященных, как это делалось до него, а к пестрой толпе горожан, собравшихся в церкви. Он связал хорошо знакомые любому византийцу образы ветхозаветных и новозаветных рассказов с глубоко интимной духовной жизнью каждого человека, изобразив человеческое сердце поприщем, на котором снова проигрывается ход истории, и облекая мистические мотивы в язык евангельских притч и эпизодов. Так, традиционная, идущая от неоплатоников тема света зазвучала у него как всем известная тема преображения и Фаворского света, тема души, охваченной страстями, — как тема блудного сына.