Страница 81 из 241
Из сказанного не следует однако же, что дело властелей было проиграно в XI в. Если, вообще говоря, высшая правительственная власть и юстиция оставались верными традициям Македонского дома, к прямой невыгоде властелей, то вместе с тем последние имели на своей стороне немало преимуществ, которыми и спешили воспользоваться. Сюда прежде всего следует отнести невыдержанность политики государей XI в. Одни императоры твердо держались той точки зрения, что для блага государства необходимо покровительствовать убогим, и сообразно с тем поступали; другие находили возможным не слишком ригористически проводить этот государственный принцип и, явно не вооружаясь против него, снисходительно смотрели на послабления в его применении. К последнему разряду принадлежали; Роман Аргир, Константин Мономах и Никифор Вотаниат, которые по своему происхождению, по фамильным симпатиям тяготели к властельной аристократии и принимали близко к сердцу их интересы, по крайней мере, на первых порах правления, пока византийская государственность не успевала увлечь их за собой, даже против их воли. Периодом колебания и неустойчивости императоров властели пользовались для того, чтобы достигнуть благоприятных себе результатов. Особенно важный результат достигнут был ими при Романе III: ал–лиленгий этим императором был отменен.[1757]
Далее, в пользу властелей должно было послужить пристрастное отношение к ним судебно–административных органов. Если лучшие люди из судебной корпорации твердо держали знамя тех идей, которые провозглашены были новеллами X в., то отсюда не следует, что все судьи–администраторы были проникнуты такими непреклонными чувствами и убеждениями, — твердость в этом отношении правительственных органов была, можно думать, скорее исключением, чем правилом, и без сомнения, тот судья, на которого жаловались крестьяне, говоря, что он принудил их к сделке с Романом Склиром,[1758] представлял собой не единственный пример влияния аристократии на местную администрацию. Представители власти в данной местности, удаленные от непосредственного надзора центральной власти, в большинстве не славившиеся, как известно, честностью, не могли не считаться с силой влияния и капитала, которую представляли в своем лице властели; нередко их прямой интерес — денежный и судебный — связан был с вопросом о том, чтобы оказать содействие властелю в его споре с убогим или, по крайней мере, не принимая прямого участия в деле, закрыть глаза на нарушения закона властелем и оставаться глухим к жалобам убогих на его злоупотребления.
Если влас–тель не пользовался в такой мере личным влиянием и авторитетом, чтобы побудить местную власть поддержать свое дело, то он всегда имел более шансов, чем убогие, к тому, чтобы найти в столице поддержку, — через какого–нибудь влиятельного родственника, приятеля или знакомого произвести давление на стратига или практора известной фемы и заставить принять свою сторону. Влиятельные лица при дворе в этих случаях были не более щепетильны, чем областные правители, и не считали предосудительным на время забыть о государственной пользе ради интересов дружбы, родства и кумовства. Тот же Пселл, дававший такой политический совет своему приятелю–практору о покровительстве сельчанам, в другом письме рекомендует своему племяннику, очевидно, занимавшему какой–то административный пост, услуживать и властелям (0ералеог ка1 rouq SovaxoDt;), а именно помочь некоему Патрикию, сыну Иканатис–сы, который был поставлен в затруднительное положение тем, что парики переселялись с его земель на другие места. Пселл просит устроить так, чтобы парики не оставляли монастырской парикии (во владении Патри–кия были монастыри), другими словами — фактически ограничить крестьянское право перехода.[1759] Для властелей достаточно было, чтобы правительственные органы сквозь пальцы смотрели на их действия.
Они тогда умели справляться с убогими и знали, чем воспользоваться за их счет: самовольно отнимали у них землю и отдавали другим на тяжелых условиях, делали разбойничьи набеги на крестьян и, похитив их имущество, заставляли потом входить в сделки и т. д.[1760]
На помощь властелям приходили еще разные невзгоды и стихийные бедствия, обрушивавшиеся на убогих и отдававшие их в руки властелей. Известен повод к изданию Романом Лекапином новеллы 934 г. Зима 927–928 гг. отличалась жестокими морозами, так что земля была покрыта льдом 120 дней. Следствием морозов был неурожай, за неурожаем последовал страшный голод, а за голодом мор, истреблявший людей в таком множестве, что живые не успевали хоронить умерших. Бедствия голода и моровой язвы продолжались несколько лет, когда же они миновали, тогда оказалось, что многие властели бесчеловечным образом воспользовались народным несчастьем для собственной выгоды — по самой ничтожной цене, за небольшое количество хлеба, скупали у бедных, подвергавшихся опасности голодной смерти, их земельные участки. Это и побудило Романа издать новеллу.[1761] Одинаковые причины и в XI в. должны были вести к одинаковым следствиям; если при Романе Лекапине властели пользовались народным бедствием для своей наживы, то ничто не заставляет предполагать, что их потомки в XI в., не превосходившие своих предков добродетелью, поступали иначе. Между тем народные бедствия были не редким явлением, как в этом легко убедиться из простого их перечня.
В первые два года царствования Константина VIII, не говоря уже о страшном землетрясении в Константинополе 5 декабря 1026 г.,[1762] была величайшая засуха, так что реки и источники высохли.[1763] В 1028 г. Бог послал дождь — и было обилие плодов, особенно масличных;[1764] но потом настала беда и от дождя: пошли беспрерывные ливни, продолжавшиеся до марта ^ 1029 г., реки и озера переполнились, животные пострадали, плоды были сбиты на землю и потому в следующем году настал сильный голод.[1765] Летом 1032 г. голод и моровая язва посетили малоазиатские области, Кап–падокию, Пафлагонию, Армениак и Онориаду, так что жители покидали свои места и переселялись в другие;[1766] в довершение ужасов, 13 августа 1032 г., в час ночи, произошло сильное землетрясение, повторившееся и в марте 1033 г.[1767] Голод 1032 г. не был кратковременным бедствием; он был результатом налета саранчи, пожравшей посевы. Но саранча не сразу пропала, целых три года она опустошала восточные фемы, а более всего фему Фракисийскую; жители были доведены до такой крайности, что продавали детей и переселялись на европейский берег, во Фракию; только в 1034 г. саранча была поднята порывами сильного ветра, брошена на морское побережье и погибла около Пергама.[1768] На смену одной беде не замедлила явиться другая: 18 апреля 1034 г.
выпал сильный град, побивший фруктовые деревья; виноградники, полевые сборы пострадали, и в этом году был большой недостаток съестных припасов.[1769] Несколько раньше, 17 февраля 1034 г., в Сирии началось землетрясение, повторявшееся местами в течении 40 дней: многие города пострадали, в Иерусалиме множество народа погибло под развалинами храмов и домов.[1770] В 1035 г. землетрясение произошло в Букелларии, земля местами дала трещины и целых пять деревень (хсорга) погибло.[1771] В последние годы царствования Михаила Пафлагона невзгоды следовали одна за другой. В 1037 г. настала засуха, продолжавшаяся шесть месяцев; по истечении этого времени вместо дождя выпал град такой величины, что черепичные крыши на городских домах были разбиты; последовал всеобщий недостаток в хлебе, голод свирепствовал во Фракии, Македонии, Стримоне и Фессалонике до Фессалии; оставалось искать пропитания в Элладе и Пелопоннесе, где был урожай.[1772] Одновременно, в течении нескольких месяцев, с ноября 1037 по январь 1038 г., повторялись удары землетрясения.[1773] 1038 год прошел благополучно, но в 1039 г. опять начались частые землетрясения и сильные дожди; в некоторых фемах стала свирепствовать горячка, и смертность была такая, что живые не поспевали убирать мертвых.[1774] В 1040 г.
была засуха, высохли реки и источники;[1775] было также страшное землетрясение, от которого пострадали многие города и деревни, — Смирна представляла плачевное зрелище, лучшие дома в ней были разрушены и многие граждане погибли.[1776] Приступы землетрясения не прекращались и во все время царствования Калафата.[1777] При Константине Мономахе стихийные бедствия посещали Империю сравнительно редко: в сентябре 1043 г. от сильного ветра пострадали виноградные грозды,' в 1045 г., во время землетрясения, были случаи провала людей под землю,[1778] и в 1054 г. выпал крупный град, нанесший вред людям и животным, а в столице появилась моровая язва, погубившая массу народа.[1779] Кратковременное царствование Феодоры изображается как счастливое: всюду был обильный урожай.[1780] Затем известия встречаются редко, отмечены только два случая: при Исааке Комнине в 1058—1059 г.