Страница 32 из 37
В почетном и молитвенном сопровождении священников - отцов Геннадия, Георгия, Евгения, Петра, Сергия они привезли ее в дар Афонской Святой Горе. И, опять же по благословению, икона была доставлена в скит Ксилургу, скит Пресвятой Богородицы.
Почему именно в Ксилургу? Да потому, что именно здесь было первое поселение русских монахов на Афоне. А скоро исполняется тысячелетие со времени начала этого пребывания. Слово «Ксирургу» в переводе с греческого означает «Древоделы». Это объяснимо - русские, приходящие из лесов матушки Руси, были искусными древоделами, плотниками, столярами. Много иконостасов, стоящих в храмах Святой Горы, сработано русскими умельцами.
Здесь самый древний из сохранившихся православных храмов. Наконец, здесь такая красота и так поют соловьи, и так далеко видно, что кажется - рядом с тобою стоят все те, чьи останки сохранились в скитской костнице.
Но надо рассказать всё по порядку.
Совершенно не надеясь, что еще когда-то побываю на Святой Горе, я и тем был доволен, что бывал на ней. И вдруг вот это приглашение - повезти вместе с делегацией Зарайска икону.
В четыре утра надо было собраться в Домодедово. Собрались. Была уже там и икона
- огромный из толстой фанеры прямоугольник. И второй такой же, поменьше. Внутри, объяснили мне, был образ Святителя Николая Зарайского, который везли, чтобы приложить к святыням Афона и прийти с ним даже и в Бари, в Италию, к мощам самого святого.
Собрались, познакомились, пошли оформляться. Аэропорт такого растянутого пространства, что мы очень долго шли по нему, будто пешком в Грецию. Потом процедуры досмотра, то есть просвечивание, обыскивание, проверка паспортов. Дело привычное, но с нами такой груз и такое количество священников, что внимание к себе мы, конечно, привлекали. Наконец попали в помещение перед выходом на поле, названное жутким авиационным словом: накопитель. Накопились, погрузились в огромный автобус. Автобус поехал и так долго ехал, будто уже в нём, а не пешком мы двинулись на Балканы.
Рядом с самолетом наш автобус показался крошечным. Да, теперь уже всё в этом мире подчеркивает малость человека. Но человек же сам сделал такую махину, которая заглатывает несколько сотен человек и тонны груза в виде сумок и чемоданов при них, легко взлетает и несется выше облаков.
Рассвет в небе наступает быстрее, чем на земле. Но для нас еще длилась безсонная московская ночь, усталость сморила, и очнулись мы уже в Греции. Но сразу никуда не могли уехать и были в аэропорту, в таможне, еще пять часов. Почему? Груз необычен. Придирались ко всему, к печатям и бумагам. И ходили по пространству таможни не торопясь, им-то было некуда спешить. Нам же, на удушающей жаре, без воды и еды было прискорбно. Но мы - люди православные, любое препятствие воспринимаем как заслуженное искушение, и от того нам всех легче переносить страдания.
В конце тягостных процедур был еще момент. Уже продели в края футляра проволочки, уже запломбировали, уже понесли. И одна проволочка оторвалась. Но эта досада сменилась пониманием: хорошо, что при таможенниках оторвалась. Сменили, понесли к автобусу.
Водитель говорил по-русски: «Меня в Москве считали грузином, в Грузии я - грек, а в Греции - русский». - «А сам ты кем себя ощущаешь?».
Вопрос был труден для водителя. Он, бросив руль, развел руками. Наверное, он был цыганом - настолько беззаботен был к управлению автобусом, приучив его, видимо, к самостоятельности, как верного коня. Мы лихо неслись сквозь золотое и зеленое пространство. Девушка-гид щебетала о Греции. Конечно, у них, гидов, уклон всегда в античность. Олимп, Зевс, Гефест, Афродиты всякие, Ариадны да Пенелопы. Прометей. Направо, через залив, горы Олимпа. Вспомнил юношескую строчку: «Мои кастальские ключи текут из-под сосны». Начитанный был, мечтал напиться из кастальских ключей, которые где-то здесь. Да, чуть подальше и налево, родина Аристотеля. Вспомнил я, как ночевал в отеле «Аристотель» в Уранополисе и на ночь глядя вздумал пойти искупаться. Море сверху казалось так близко, но на деле оказалось далеко, да ещё для сокращения пути продирался напрямик. Стемнело быстро, как темнеет на юге. Упал и исцарапался, но до воды добрался. И влез. И хотя добавочно поранил ногу, но все же. Царапины и ушибы свидетельствовали об одном - пошел к морю без благословения.
Надеялся я и сейчас свершить омовение у причала. Батюшки благословляли и сами собирались сделать заплыв. Там, объяснил я тем, кто был в Уранополисе впервые, около причала, у древней сторожевой башни, крохотный пляжик. Тем более, мы уже все равно опоздали на паром, и время для купания было. Но наши благодетели, измученные таможней, более не захотели ждать и наняли два быстроходных катера. Мы внесли на них иконы.
Катера так понеслись, так рвануло ветром, так резко упал дождь, что мы забились в крохотные каютки. Мгновенно перегнали величественный паром «Достойно есть» и тряслись по волнам, как будто на телеге по булыжной мостовой. Снизу поддавало, по крыше колотило и вдруг даже и забарабанило. Что такое? Оказалось - град. Море вокруг кипело. А я-то хотел новым братьям показать причалы Констамонита и Зографа, монастыри Дохиар и Ксенофонт. Где там! Только в водяном тумане, в брызгах от волн пронёсся слева родной каждому православному сердцу русский Пантелеимонов монастырь. И совсем вскоре - главный причал Афона - Дафни. Тут и солнце засияло, и наступила благословенная тишь. И жара смягчилась последождевой прохладой. И таможня причала не стала придираться, а просто шлепнула свои добавочные печати на наши заштемпелеванные бумаги.
- Здесь таможня украинская, - шутит отец Геннадий. - Таможня - та можно.
Тут и монах знакомый, тут и машины, встречающие нас, тут и недальняя дорога к месту жительства в келлию святого мученика Модеста Иерусалимского. Внесли иконы, открыли, поставили в приёмной, она же библиотека, напротив входа в храм. Подходят монахи, крестятся, любуются, спрашивают, освящены ли иконы.
- Да, - Валерий Михайлович рассказывает об освящении икон в храме на Бутовском полигоне. - Это специально, по благословению. Икона «Всех святых в Земле Российской просиявших» и храм на полигоне тоже «Всех святых». Там захоронения более трехсот святых. А на нашей иконе пятьсот девятнадцать. Иконописец Елена Соколова. Рассказывала, что специально ездила к мощам святителя Афанасия Ковровского. Именно он благословил написание первой иконы с таким названием. Тогда, в тридцатые годы, иконописец была тоже Соколова. Вот участь женщины иконописца - написала икону для Афона и больше никогда её не увидит.
Икону рассматривают, прикладываются к ней и единодушно одобряют.
- Кому вы ее подарите?
- Святой Горе.
- А именно?
- Как настоятель благословит.
Настоятель отец Авраамий будет завтра. А у нас начинается монастырская жизнь.
Для начала необходимо сказать о святом Модесте, чьей памяти посвящена келлия. Он жил в тяжелое время нашествия персов на Палестину. Начало седьмого века. В Палестину вторгается персидский царь Хозрой, топчет земли христиан. Иудеи вступают с ним в союз, выкупают у персов пленных христиан, но не для освобождения, а для того, чтобы убивать. Именно тогда были уничтожены почти все монахи Лавры Саввы Освященного. Патриарх Иерусалимский Захария был уведён в плен. А святой Модест был тогда настоятелем монастыря Святого Феодосия. Это недалеко от Лавры. Именно Модест безбоязненно вошел в Лавру, в которой еше дымилась кровь жертв. Он собирал тела убиенных и предавал их земле. Доныне паломники поклоняются усыпальницам Модеста. Не опасаясь злобы иудеев, святой Модест восстанавливал Голгофский и Вифлеемский храмы. Был фактически местоблюстителем Патриаршего престола. Патриарх Захария посылал ему из персидского плена письма. Через четырнадцать лет византийский император Ираклий победил царя Хозроя, и Захария вернулся из плена и был еще какое-то время на патриаршем престоле. А по его кончине Иерусалимским патриархом стал святой Модест. Он прожил почти сто лет и оставил по себе благодарную память своим богоугодным жительством.
Мы размещаемся по келиям, идем в храм на молебен с Акафистом. Потом ужин, повечерие. Всё такое знакомое и такое радостное. Только и боишься, что не хватит сил выстоять молитву. Но, слава Богу, ноги пока держат. Устают, конечно, но есть для облегчения их участи стасидия - кресло с высокими подлокотниками, в нем и стоять можно и сидеть и полусидеть.
Монашеские молитвы незабываемы. Они понятнее и четче. Основательнее. Может, так кажется, но то, что они неспешны, вдумчивы, несомненно. Наверное, и скорее всего так, от того, что для нас, светских, храм - место временное, где мы молимся, причащаемся и бежим в свою жизнь. А для монаха храм - его дом, молитва - его жизнь.