Страница 22 из 23
«Речка движется и не движется», спрятанная под толстым ледовым панцирем. Неслышными стопами приближается «чаровница-весна», каждому дню прибавляя от своих щедрот света и тепла. Проседает снег, становится виден лёд, по местам темнеющий от воды, которая подтачивает изнутри свой прозрачный каземат. И, наконец, наступает половодье… Оно выдаёт себя оглушительным треском льдин, наползающих одна на другую, крошащихся и раскалывающихся на ходу.
Всё приходит в движение… Величественная и страшная картина!
Так и душа человеческая, до поры до времени находившаяся в непробуждённом состоянии, позабывшая о своём происхождении и предназначении, вдруг приходит в себя. Открывая свои заспанные вежды, она озирается окрест и, не находя точки опоры, интуитивно устремляется к Богу, источнику своего бытия. Что бы ни явилось причиной пробуждения, ни послужило началом поиска, без тайного воздействия Божественной благодати это было бы невозможно…
Уверовав в связующую нас с Булей златую нить любви, я попытался воскресить в памяти её живой образ, воссоздать неповторимые черты её лица и заглянуть в наполненные мыслью глаза В тайне от домашних, я достал большую деревянную шкатулку, где хранились наши семейные фотографии, и пристально вглядывался в них, как будто надеясь уловить, поймать на себе кроткий и любящий взор ненаглядной бабушки.
Вот тогда-то мне стало ясно, как эгоистично мы, дети, относились к ней! Принимая с охотой знаки внимания и заботы о самих себе, вовсе не интересовались её внутренним миром, не считая для себя необходимым послужить бабушке хотя бы в чём-то малом А сколько вольных и невольных обид мы нанесли ей всегдашними капризами, непослушанием, нечестностью и междоусобной борьбой! Буля, Булечка!
Как мягко и милостивно ты наказывала нас, не поминая зла, всякий раз доверяясь искренним обещаниям об исправлении. На фоне нашего потребительского отношения и мелочного себялюбия сколь великодушной, благородной и жертвенной была твоя любовь к нам!..
Припоминаю, что в поисках общения с усопшей душой, желая вновь «связать оборванную нить», я написал несколько первых в своей жизни стихотворений, продиктованных единственно любовью к бабушке. Будучи уже студентом-филологом, я хотел воплотить в жизнь вычитанную мной у Вячеслава Иванова мысль о теургическом*
назначении искусства, поверив в его преображающее воздействие на мир. Как бы то ни было, но слово «Бог» я впервые начал писать в неуклюжих, но совершенно искренних поэтических попытках прикоснуться к потусторонним «звёздным мирам» посредством слова. Ни одно из этих стихотворений не сохранилось, но в моей памяти живёт духовное возбуждение, их породившее…
Именно тогда я нашёл в шкатулке из красного дерева, куда не смел заглядывать при жизни Були, старинное Евангелие с пожелтевшими от времени страницами. Оно принадлежало моей прабабушке, Александре Михайловне
-----------
*Теургия – мистическое преображение мира.
Глебовой, крестнице Петра Аркадьевича Столыпина. Открытием и откровением для меня стали два простых оловянных крестика на синей и розовой ленточках – непреложный знак нашего с братцем крещения в трёхлетнем возрасте в подмосковном храме. Там же мною были обретены две прядочки русых волос, состриженные рукой священника и заботливо сохранённые бабушкой.
От них веяло ароматным, тонким запахом прошлого. Локоны напоминали J о невинности и чистоте детских душ, ставших сосудами Христовой благодати! Главной святыней ларца был образ Спасителя, держащего в руках Чашу и Хлеб. Христос на Тайной Вечери, устанавливает Своей драгоценной Кровью Новый Завет с грешным родом человеческим! Господний лик, мягкий и светлый, взирал на меня с кротким величием так, как может смотреть в I глаза Своим созданиям только Бог…
Сейчас этот образ находится в алтаре храма Всех Святых, что в Красном Селе, и всякий раз я оглядываюсь на него, когда приступаю, «со страхом и трепетом», к престолу, приобщаясь по-священнически Святых Животворящих Христовых Таин.
Был там, на дне шкатулки, и портрет самой прабабушки Александры Михайловны. Высокая, худая, в длинном платье, она взирает на вас со своего фотографического изображения как живая…
С исхудавшего от жизненных испытаний лица безотрывно на меня смотрят её глаза – огромные, глубокие, вещие… Что в них? И радость о рождении трёх дочерей, одна из которых – моя бабушка Любовь; и скорбь о преждевременной кончине от скоротечной болезни самой младшей из них – Марианны. Уход дочери обратил Александру Михайловну к живой вере, сделавшейся для неё светом и опорой всей жизни.
Читаю в очах прабабушки и трагическую повесть разорения русской земли, подвергшейся порабощению куда более страшному, чем иго татарское, польское, французское, германское – все вместе взятые. Вижу в её глазах, как в зеркале, и голодные военные годы, когда, обнимая своими хрупкими руками трёх дочерей и трёх внучек, Александра Михайловна скрепляла маленький женский союз беспримерным мужеством, молитвой и ласковой строгостью – идеальной методой воспитания… В её взоре угадывается и крепкая, как смерть, любовь к венчанному мужу, офицеру царского флота, ушедшему в революцию.
Выброшенный ею на обочину жизни, раздавленный морально и физически, он был поставлен на ноги своей Богом данной супругой, сумевшей простить мужу всё и довести его до «порога», возродив в нём веру и надежду на безграничную милость Божию к кающимся грешникам. Никогда не видя своей прабабушки, я совершенно убеждён в её незримом руководстве моей жизнью… Она, Александра Михайловна Севей, урождённая Глебова, подлинно «звезда заветная» нашего рода…
Чаша
Нет, мне не дано было так просто обрести искомое. Я не смог восстановить нить общения с почившей бабушкой ни через прикосновение к семейным реликвиям, ни через созерцание её портретов, ни через стихотворное обращение к той, которая напитала любовью души своих внуков, ничего не требуя взамен. Моё сердце искало, вопрошало, но не находило ответа ни в чём земном, даже в поэтическом творчестве. А ответ был (
я это чувствовал всеми фибрами пробуждённой души). Оставалось только ждать…
Однажды, уже студентом первого курса филологического факультета Московского университета, выйдя из дома, я почему-то развернулся в противоположную по отношению к метро сторону и направился к церкви святого пророка Божия Илии, что в Обыденском переулке. Вместо лекции по истории КПСС я вошёл через те самые двери храма, куда меня пыталась ввести Буля много лет тому назад.
Примечательно, что каждое воскресение, год за годом, мы слышали льющийся в окна призывный звон церковных колоколов и… не внимали ему. Закрыты были не уши, но сердца…
Кончина бабушки стала для меня откровением из иного мира. Дотоле слепое и глухое сердце теперь кровоточило слезами и жаждой обретения… Чего? Того, что могло заполнить его без остатка, одухотворить и водворить в нём небесный покой. То гда я, наверное, не был бы способен облечь свои мысли в слово, но душа ощущала себя птенцом, у которого за спиной раскрылись крылья.
Я походил на не уклюжую пичугу, которая ещё никогда не покидала гнезда, но уже чувствовала в себе эту неведомую способность к полёту и жаждала его…
А что же дальше? Я вошёл будним утром в храм Божий. На службе присутствовало несколько молящихся, пожилой батюшка* кого-то исповедовал в уголке. Не зная и не понимая в службе ровным счётом ничего, я обратил внимание на трёх благообразных старушек, которые, стоя на клиросе, тихими, мелодичными голосами пели Евангельские блаженства «…Блажени крот-ции, яко тии наследят землю… Блажени мило-стивии, яко тии помиловани будут.
Блажени чи-стии сердцем, яко тии Бога узрят...»**.
-------------
*Протоиерей Александр Егоров (скончался в 2000 г.).
**См.: Мф. 5, 3 -12.
Вот оно то, чего я искал! Ясно пропеваемые певчими слова достигли моего слуха, ума, сердца… Я остановился как вкопанный и сам превратился в слух. Так сирота, десятилетиями не знавший своего отца, издали завидев родимое лицо, бежит к нему и с доверием бросается в родительские объятия, мгновенно обретая в них г мир, счастье и блаженство…
Моя душа встрепенулась – и взлетела в горние обители, исполнившись невидимого внешнему оку Божественного света. Я забыл весь окружающий меня мир. Взор уже не искал ничего вокруг: ни священника, ни людей, ни икон. Мне не нужно было следить за службой и что-то пытаться в ней понять. Я, признаюсь, и не слышал тогда пения и возгласов. Душа внимала… внимала внутренним слухом тому царству покоя, любви и правды, которое внезапно водворилось в сердце…