Страница 8 из 14
становления, тогда как государственное общество,
особенно тоталитарное, стремится к тому, чтобы
все люди были подогнаны под какой-то трафарет.
Разумеется, это не означает, что все должны быть
одинаковы, но идеал такого общества —
организованного, стройного, продуктивного — в
сущности, муравейник. Все — муравьи, у всех
одни и те же свойства, с одной только разницей:
есть группы муравьев, которые самой природой, или
(если говорить о человеческом муравейнике)
воспитанием, научены делать одну вещь, что-то
такое, что является их специальностью. Конечно, в
человеческом муравейнике кроме
общественно-полезной деятельности человек может
на досуге заниматься и чем-то другим, может
читать, думать; но вместе с тем где-то в сознании
остается мысль, что надо быть, как все другие.
Я недавно ездил в
Шотландию и по дороге разговорился с китайцем. Он
мне говорил, что в Китае обособляться, быть
непохожим на других — просто немыслимо, что
все должны подчиняться общему духу, общему
поведению и быть индивидуальным нельзя не из-за
какого-то давления свыше — это он
отрицал, — а из-за давления самого общества:
надо быть таким, как все, и каждый должен иметь
свою специальность, которая приносит пользу
обществу. Вот этот идеал муравейника отрицает то,
что в каждом человеке может быть что-то настолько
особое, настолько исключительное, что оно
никаким образом не укладывается в такую систему.
Если говорить о тоталитарных государствах: в
каждом из них, каковы бы ни были его направление
или эпоха его существования, бывают великие умы,
художники, литераторы, композиторы; но в каждом
тоталитарном государстве, где все определяется,
с одной стороны, общей пользой, а с другой —
воспитанием людей одного типа, человек
творчества, каков бы он ни был, должен работать по
определенному трафарету. Он должен творить, будь
то музыку, полотна или произведения литературы,
так, как того требует общество, и так, чтобы это
помогало обществу успешно осуществлять принятую
программу. Здесь нет простора для того, чтобы
человек вырвался, стал бы оригинальным в хорошем
смысле слова, то есть непохожим на других, не
каким-то уродом, а самобытным, единственным в
своем роде человеком. И в этом отношении всякое
общество, стремящееся воспитать своих членов
полезными ему людьми, которые творят для
общества, которые от других разнятся только
своей специализацией,— такое общество неминуемо
должно задушить все то, что является
единственным, неповторимым в человеке. В каждом
человеке есть это неповторимое, и каждый человек,
который подвергается такому воспитанию или
такому давлению со стороны общества, неминуемо
страдает: страдает от того, что что-то самобытное
в нем, неповторимое должно стать лишь его частным
достоянием, что он не имеет права поделиться им,
если не облечет это в форму, приемлемую для
данного общества.
В заключение я попробую
вам сказать о церковном обществе, каким оно мне
представляется — не о том, каким мы его видим
обычно на практике, но о том, каким оно стремится
быть и стать, и каким его, конечно, задумал
Господь наш Иисус Христос.
Нередко люди ставят
вопрос: зачем нужна Церковь, когда каждый из нас в
отдельности может предстоять перед Богом,
молиться, читать Евангелие, учиться от Христа
тому, как надо жить, — и жить соответственно?
Это вопрос важный. Конечно, всякий человек
является неповторимой личностью; каждый человек
может стать перед Богом, как будто он один только
на свете и есть. Он может познавать Бога так, как
никто другой не может Его познать, потому что
всякий человек неповторим. Он может поэтому и
молиться, и учиться у Спасителя Христа, из Его
примера и из Его слов, он может жить достойно
своего призвания, но этого недостаточно. Для
того, чтобы так жить, надо принять решение,
которое принимали пустынники: уйти, удалиться из
человеческого общества, уйти в пустыню, в лес, и
там стоять лицом к лицу с Богом в абсолютном,
предельном одиночестве. Но поскольку мы живем в
человеческом обществе, мы не имеем права так
радикально выключаться из него. И вот тут встает
вопрос о том, что такое Церковь и что такое
общество.
И Ветхий и Новый Завет, и
отцы Церкви говорят нам о том, что человеческое
призвание в основе своей заключается в том, чтобы
все сотворенное Богом освятить, приобщить к
Божественной жизни, сделать святыней. Каждый из
нас это может сделать над самим собой, но только
совместным трудом мы можем это сделать со всем
миром. Церковь — это удел Божий, это союз
людей, которые услышали, что они призваны
воссоздать мир таким, чтобы в нем был простор и
для человека, выросшего в полную меру своего
достоинства, и для Самого Бога, соединившегося с
людьми. Мы все, и верующие, и неверующие, вместе
должны строить град человеческий, земной град, но
человеческими силами можно построить только
такой град, в котором всем выносимо жить, град,
где люди не травят друг друга, где можно всем
уместиться, если только потесниться
немножко — и этот град слишком мал для полного
роста человеческого. Град человеческий должен
стать градом Божиим, то есть таким, первым
гражданином которого мог бы быть Господь наш
Иисус Христос, единственный Человек, Который
достоин этого звания, потому что Он является
одновременно Богом воплощенным. Поэтому
Церковь — общество людей, которые сообща,
общими усилиями, тем, что они сами являются уже
Божиим уделом на земле, вносят в этот мирской
град измерение, какого этот град не может иметь,
если только Бог в него не вступил, а Бог может
вступить в него, только если Он призываем. Бог
насильно не вторгается в человеческую жизнь, но
входит куда бы то ни было, где найдется живая
душа, которая скажет: Приди, Господи, и приди
скоро. Вот в этом отношении Церковь является
как бы авангардом Царствия Божия, группой
посланников, которые друг другу помогают,
призвание которых — сделать святыню из
поруганного и изуродованного мира. И в этом
отношении отдельный человек не может заменить
собой всю тайну Церкви, всю тайну общества,
построенного по образу Святой Троицы. Такое
общество — живое тело, оно живет только
любовью, но любовью не самозамкнутой, а любовью,
которая хочет все превратить в Царство любви и
бесконечной, бездонной радости.
Это, конечно, идеал.
Русская Церковь в данное время еще не пришла к
этому. Еще не изжито прошлое; верующее общество (я
не говорю о единицах, но в целом) в лице каждого
своего члена не научилось этой царственной
свободе, этому мужеству, этой решимости, этой
правдивости жизни — не слов, а жизни. И Церковь
сейчас еще не выросла в эту меру; в ней есть
косность, в ней есть еще живущий как бы в костях
людей страх, который в них был внедрен
десятилетиями опасной и страшной жизни. Сейчас
Церковь должна научиться в лице каждого своего
члена свободе — той свободе, которая является
ответственностью; не той свободе, которая
значила бы, что теперь я имею право жить без
притеснения, а той, которая говорит: тебе дано
сейчас право жить по своим убеждениям, так пусть
эти убеждения через край переливаются с тем,
чтобы другие люди, которые еще их не познали,
могли бы их узнать, приобщиться к ним, могли бы
ожить торжествующей, ликующей жизнью…
Вот о чем сейчас идет
речь; и, конечно, структуры Церкви за последние
70 лет очень отвердели: те, у кого было больше
ответственности, требовали большего подчинения.
Это неминуемо. Это бывает в армии. Офицер должен
иметь власть командовать солдатами; и в периоды
трагедии, когда растерянность, страх владеют
людьми, когда люди своего пути не могут ясно
видеть, тогда начинает вырастать чрезмерная,
незаконная иерархическая связь, когда всякий
подчиненный на каждом уровне ожидает, требует
приказа, потому что исполняя чужую волю, он не
ответственен за то, что делает.
И вот тут должна войти в
жизнь Церкви настоящая соборность — не
анархия, не простая демократия, а соборность,
которая заключается в том, чтобы глубоко
вдуматься в Божии пути, приобрести то, что
апостол Павел называет умом Христовым. И
иерархия, и подчиненные должны научиться
действовать вместе, не подчиняясь, а сотрудничая,
следуя не приказам, а таким вождям, которые не
властвуют над людьми, но раскрывают им путь
свободы. Эта задача перед Церковью стоит на
каждом уровне: в семье, в приходе, в епархии, в
целом составе Церкви; и если она не будет решена,