Страница 24 из 84
- Видел я, как ты у Яны не пил-то...
- А всё равно хорошо бы сейчас стаканчик сухонького... Благодать на благодать... - Но тут же одёрнул себя: - И напились бы... Эт-то точно. Я
ведь и впрямь считаю, что Господь, лишив меня поджелудочной, спас.
Потянуло дымком Отечества.
Так прошло минут пять.
- Неужели так трудно бросить курить?
- Началось...
- Да нет, просто обидно: столько благодати вокруг и тут ты, как паровоз, ну, почему бы не потерпеть?
- А чего бы тебе не потерпеть? Сказано: носите немощи друг друга”. Вот ты немощь друга и неси.
- Мне-то что, мне за тебя досадно: табак твой -как пятно на белой одежде.
- Я, между прочим, дома по две пачки в день выкуриваю, а здесь только вторую начал.
- Эка подвиг!
- Для меня подвиг.
- Тоже мне, подвижник.
- Ты чего взъелся?!
- Да кури, кури своим бесам...
Какое-то время молчали.
- Идти надо, - снова первым начал я.
- А куда?
- А кто его знает.
- Нет, серьёзно. Мы ведь, когда шли, эту полянку не проходили.
Я огляделся. И в самом деле: как мы сюда попали?
- Пора начинать молиться.
-Тогда ты иди первый, а то я покурил...
Я покосился на Алексея Ивановича: язвит или серьёзно? Но идти-то, в самом деле, надо, я поднялся, и вдруг у меня закружилась голова. Я быстро присел обратно и уже почувствовал, как побежали иголочки по телу, вот они добрались до кончиков пальцев и там остановились, холодно пощипывая.
- Слушай, - отчего-то шёпотом произнёс я, -мне, кажись, того...
- Чего - того?
- Плохо мне.
- В каком смысле?
- Сахар. Мы тут пока ходили... я не рассчитал... вернее, забыл... короче, мне надо срочно что-нибудь съесть... У тебя шоколадки были.
- Так они в рюкзаке.
- И мои в рюкзаке.
- Что делать? Слушай, давай ты полежи здесь, а я сбегаю принесу.
Перспектива остаться одному испугала меня ещё больше, чем приступ гипогликемии56. Но благородство и решительность я оценил.
- Идти надо, - сказал я. - Давай только вместе «Богородицу» петь будем.
И мы запели, а минут через десять вышли на большую асфальтовую дорогу, а ещё через пять были в своей келье в Кутлумуше.
6
Я сразу съел кусочек шоколадки, Алексей Иванович хотел было заварить кофе, но не нашли розетку, да и молебен должен был вот-вот начаться.
Послышались звуки деревянного била, и мы спустились к храму. Немного удивила пустота храма - людей было мало, и в то же время полнота его - храм был пронизан светом. Может, так поразил свет, что мы не были на службе днём?
Красный снаружи, изнутри храм отливал пепельным цветом, и этот благородный оттенок подчёркивал его древность, мудрость и вечность. Начался молебен. Я, наверное, поступил неправильно: вместо того чтобы воздавать хвалу и честь Богородице, достал записки и, благо было светло, стал поминать заповедовавших молиться о них. И так хорошо ложилось греческое чтение акафиста на мои записки, что я, если и чувствовал вину перед Богородицей, то извинительную - так хотелось, чтобы люди, близкие, дальние, совсем незнакомые, оставшиеся в России, хоть так, через меня, грешного, присутствовали здесь, на службе.
Я закончил читать, а служба ещё длилась, мерно и благодарно, и казалось, что этой мерности и благодарности не будет конца, что голоса - это часть пепельных стен, солнечных лучей, тихих ликов - всё вечность. Как хорошо и светло пребывать в этой вечности...
Неожиданно голоса остановились. На середину храма вынесли длинный, похожий на обеденный, стол, покрытый красной материей (представьте: солнечные лучи, пересекающиеся в тихом пространстве, пепельное окружение стен и красная ткань посередине). Из алтаря стали выносить ковчежцы и ставить на стол. Ко всей великолепной картине добавилось блистающее в солнечных лучах золото ковчежцев.
Появились люди. Вроде никого не видно было, а тут к столу выстроилась небольшая очередь. За монахами стояло несколько мирян. Неужели и нам можно?
Кто-то легонько подтолкнул сзади. Я оглянулся - это был Серафим. Он глазами показывал - туда, туда идите.
И вот такое же неспешное, как служба, движение к святыням. Возле каждой можно было опуститься на колени, никто не торопил, но и самому было неудобно задерживать остальных. Поклон, целование, шаг дальше...
Унесли в алтарь ковчежцы - и в храме сразу потускнело. Убрали материю, стол...
- Пойдём, - сказал Алексей Иванович.
Господи, да неужели всё?!
7
В келье сразу отыскалась розетка. Кровать слегка отодвинули - и вот, пожалуйста. Мы это воприняли как добрый знак, я сходил за водой, и Алексей Иванович запустил кипятильник. Скоро по келье потёк аромат кофе. И вот уже первый горячий глоток... с кусочком шоколадки...
За этим делом и застал нас Серафим и опять смутился. Вид у нас всё-таки был, наверное, больше туристический. Без всякого благословения распиваем ещё кофе, который мы, конечно, тут же монаху и предложили, отчего тот смутился ещё больше и отказался. Впрочем, наш восторженный рассказ о походе к каливе Паисия, видимо, показал, что мы не так уж и безнадёжны, и он повернул к нам лицом то, что держал в руках (мы, занятые кофе и собственными впечатлениями, не обратили внимания, что он что-то принёс). Это были чудесные иконы Божией Матери. Серафим пояснил, что он их только что закончил.
Теперь мы растерялись, не зная, куда пристроить щедрый подарок: на столик с недопитыми чашками кофе - не хотелось, и каждый положил икону у изголовья кровати.
А ещё Серафим дал нам чётки. Небольшие, чёрные и, что мне особенно понравилось, не с деревянными или каменными зёрнышками, а матерчатыми, совершенно бесшумными узелками.
Конечно, это интеллигенты придумали: жить надо так, чтобы не мешать окружающим (вместо того, чтобы поступать с другими так, как хотелось, чтобы поступали с тобой57), и я так хотел бы не раздражать окружающих чётками... именно
о таких - тихих - мне и мечталось.
Сам я не мог позволить себе купить чётки (хотя их сейчас можно купить почти в любом храме), для меня это равносильно, как если бы я купил на базаре орден Красной Звезды. Чётки надо заслужить... Неужели - аксиос58?!
А монах уже отступал к двери, объясняя Алексею Ивановичу что-то на установившемся меж ними бумажно-речевом языке.
- Подарок! - вспомнил Алексей Иванович и бросился к рюкзаку. Он так хорошо упаковался, что рюкзак пришлось выпотрошить почти весь. Достав книгу (это был большой альбом по иконописи), он протянул её монаху: - Вот. Это вам отец Геннадий просил передать.
Монах принял альбом и некоторое время любовался им, словно ему дали его только подержать.
- Вам, вам, - подтолкнул альбом Алексей Иванович.
Монах, видимо, не верил. Алексей Иванович схватил бумажку, черканул что-то и положил поверх альбома.
Монах ещё некоторое время держал подарок на вытянутых руках, потом прижал его к себе и поклонился.
Неловко стало за этот поклон, хотя монах, может, и не нам кланялся, а далёкой России, и Алексей Иванович засуетился:
- Пакет под альбом надо, что тут у нас, ах, да -вот же! - и он протянул монаху пакет, где у него лежали пузырьки с настойкой боярышника.
Монах крепче прижал к себе альбом и покачал головой.
- Это лекарство, лекарство, - Алексей Иванович достал пузырёк, настойчиво тряс им перед монахом. - Надо по чуть-чуть, по капелькам....
- Я-то сам не пью, - обрёл вдруг дар речи потрясённый монах, но, поняв по лицу, что тот пытается подарить что-то особо ценное, возможно, даже более ценное, чем альбом, утешил дарителя: - Спасибо, будет что архиерею подарить.
«Мама дорогая», - обмер я, представив себе архиерея, отвинчивающего крышечку с настойки боярышника.
Монах заторопился, видимо, опасаясь, как бы ещё чем-нибудь не загрузили.
- Давай быстро допивай кофе, - сказал Алексей Иванович, когда дверь за Серафимом закрылась, -он приглашает нас в комнату для свиданий, - и, смутившись неудачной терминологией, поправился: - В смысле, для бесед.
Быстро пить кофе, даже если он подостывший, - глумление над продуктом. А это не по-православному. Примерно так я пытался объяснить Алексею Ивановичу, и тут за дверью послышалось:
- Молитвами святых отец наших...
- Войдите! - поспешил ответить Алексей Иванович.
Вошёл Серафим, я допил кофе и стал помогать Алексею Ивановичу укладывать рюкзак. Без книг теперь никак не получалось - всё оставались какие-то пустоты.
- Какая большая книга, - указал на лежащую на кровати книгу «Евлогите» Серафим.
- Это наш путеводитель, - объяснил Алексей Иванович и протянул монаху. Достал он её, кстати, первый раз с тех пор, как в архондарике Андреевского скита пытался выучить греческий.
Серафим полистал книгу.
- Какие интересные гравюры, - задержал ещё в руках и вернул обратно. - Пойдёмте.
Он повёл по террасе в другой конец братского корпуса, распахнул одну из дверей, и мы оказались в большой зале, как раз, видимо, предназначенной для бесед: стояло несколько беленьких аккуратных овальных столиков, вокруг них такие же беленькие изящные стулья. Нельзя сказать, что комната утопала в коврах, их было немного, но их неожиданная пестрота придавала комнате мягкость и уют. Всё располагало к тихой и мирной беседе. Единственное, что смущало, - кроме нас в комнате никого не было. Получалось, что остальные монахи либо молятся по кельям, либо несут послушание, либо отдыхают. И только мы нарушаем ритм, да ещё и Серафима втягиваем.