Страница 33 из 84
- Паракало, пу инэ Николас?*'
- Какой Николай?
Мы немножко опешили, но послушно перешли на русский.
- Нам нужен трапезарий Николай.
- Ну я Николай, - мужичок опустил оглобли тележки.
Мы совсем растерялись. А чего теряться-то: Алексей Иванович попросил найти Николая, вышли, и первый встречный - Николай. Слава Тебе, Господи!
- Вы только пришли, что ли? - попытался вывести нас из ступора Николай. - Где разместились? Надолго? Какие планы? А, ладно, сейчас мне некогда, увидимся в трапезной.
Он подхватил тележку и покатил дальше.
Так вот ты какой, трапезарий... На нашего грузчика похож, да...
Собственно говоря, нам ничего не оставалось, как последовать за ним - в трапезную.
6
,! Какая в Великой лавре трапезная!
Неужели на царском пиру лучше? У Небесного Царя - наверно, а вот у земных - сомневаюсь.
Так и хочется написать по-светски: зала была светла, обширна и восхитительна. По ней были размещены десятки белокаменных круглых столов, которые слегка понижались к центру и оттого походили на огромные каменные чаши, ну, если точнее - блюда, преизобильно уставленные всяческой снедью. Яркими звёздами блистали средь этого изобилия никелированные миски и кружки, горделивым месяцем красовался графин. Вкруг столов стояли каменные же (язык не поворачивается сказать «лавки») седалища. За одной такой чашей размещались восемь человек.
О еде говорить скучно. Она была. И я выбирал между тем и этим, а в конце трапезы, когда предложили феты, отказался, предпочтя кусочек македонской халвы. И запил славный ужин чудесным вином.
Всё время не покидало чувство, что мы попали на праздник, только не можем понять, какой.
Появился трапезарий Николай и быстренько стал убирать со стола. Слегка нагнувшись к нам, спросил:
- Где разместились?
А я и забыл, что нигде, после такой трапезы о пустяках не думалось. Пока я соображал, о чём меня спросили, трапезарий ответил, будто я успел что-то сказать:
- Хорошо. Я вас обязательно найду, - и, глядь, он уже у других столов.
Нет, что ни говори, а ужин был на славу.
Слава Господу! Слава Лавре! Слава поварам! Слава трапезарию. Всем - слава!
Слегка разомлевшие и слегка покачиваясь от сытости, довольные миром и собой, мы потекли к архондарику. Поднявшись на веранду, сели за один из столиков. Алексей Иванович закурил, и это нисколько не испортило блаженства - какая мне радость, если другу чего-то не хватает? А так - хорошо... Мы молчали. Алексей Иванович медленными струйками давал почувствовать греческому небу вкус «Беломора», а я, полуприкрыв глаза, думал, что где-то там, далеко, за тысячу вёрст, точнее сказать, в другой жизни, жена и сын ложатся спать. Да, в другой жизни. И именно той жизни я принадлежу. Что я здесь делаю? Блаженствую. Для того ли я сюда ехал? А для чего? Я попытался вспомнить разные минуты радости в моей жизни и поймал себя на мысли, что всякий раз, когда случалась такая минута, она казалась самой радостной и замечательной. Тогда я подумал: какое счастье, что я могу перечислять радости, которые были у меня в жизни и понимать, что каждая новая радость ярче и сильнее предыдущих. А значит, впереди только новое и более радостное. Как хорошо!
Вернул нас к действительности грек с грустными глазами. Он обратился к Алексею Ивановичу, и тот, решив, что грек серчает на курево, оправдываясь, показал на пепельницу, стоящую на столе. Грек, в свою очередь, показал на наши рюкзаки. Ну да, мы же не на террасе собрались ночевать, хотя в тот миг казалось: сидел бы так и сидел. Мы подняли рюкзаки и пошли за греком. И он привёл нас в комнату к хохлам.
Комната, как можно уже было ожидать, предстала отнюдь не царской, а вполне обыкновенной. Точно такая же была в Пантелеймоне, только там стояло пять коек, а здесь - десять. А так всё уютно, чистенько, опрятно, хохлы, правда, пошумливали, рассказывая анекдоты и байки, косясь при этом на смиренного батюшку, покоившегося на самом почётном месте, которым после фильма «Джентльмены удачи» считается дальнее угловое у окна. А нам, стало быть, достались места противоположного плана, крайние, так сказать. Да какая нам разница, слава Богу, есть где ноги вытянуть. Встретили нас добродушно, но мы в разговоры вступать не стали, а занялись весьма полезным дельцем.
У нас набралось по три флакончика с маслицем (из Александровского скита, Кутлумуша и Лавры). Маслице из каждого монастыря различалось по запаху и цвету. Самое необычное, пожалуй, было из Кутлумуша, аж с зеленоватым оттенком, а из Лавры - самое пахучее. А вот пузырьки были похожи и, дабы не возникла путаница, решили их подписать. Для этого нарезали кусочки пластыря, наклеили и надписали химическим карандашом, специалвно, между прочим, для этого взятым по совету наставлявшего меня перед дорогой батюшки.
Тут в комнату вошёл молодой комсомолец и стал всех звать на экскурсию.
- Пошли посидим ещё на веранде, - предложил я.
Но столик, за которым мы недавно сидели, оказался занят. Да и у нас прошла та чудесная минута, когда не чувствуешь ни времени, ни пространства. Мы спустились вниз, думая в наступающем вечере немного походить по монастырю. После двадцатиминутного пребывания в комнате с украинской братвой хотелось тишины и уединения.
Но не успели сделать и пары шагов от лестницы, как пред нами возникла фигура трапезария Николая, в руках у него был чёрный полиэтиленовый пакет.
- О! А я вас ищу! - бодро воскликнул он, а послышалось: о, а я вас тут уже два часа жду!
Ну, извини, брат.
Я передал ему поклоны от провожавшего меня батюшки.
- Да, помню. Очень хороший батюшка. Мы тут с ним хорошо поговорили, - я немного напрягся, вспомнив слова батюшки об ультраправых взглядах трапезария, но тот перевёл разговор в другой русло, ещё более неожиданное: - Вы на что жалуетесь?
- Э-э... - начал соображать'я.
- Вижу, можете не говорить.
Вот так всегда более-менее опытная гадалка или экстрасенс за одну минуту могут сделать из меня дурака. Но уж на Афоне я этого никак не ожидал: к Афону, ко всему живущему здесь и произрастающему у меня сложилось беспредельное почтение и доверие.
- Печень, почки, кишечник, - быстро перечислял трапезарий.
- Поджелудочная, - подсказал я.
- Ну, да. Я вижу. Сейчас скажу отличное средство. Будешь пить ежедневно натощак, и всё заработает.
Я хотел сказать, что работать-то особо нечему, так как поджелудочная у меня практически отсутствует, но удержался. Но трапезарий успел заметить тень сомнения на моём лице.
- Как ты думаешь, сколько мне лет? - спросил
он.
Я почему-то опять вспомнил грузчика из нашего магазина, накинул на всякий случай пятёрочку и сказал:
- Пятьдесят пять.
- А вот и нет - мне седьмой десяток пошёл. А видишь, как выгляжу.
Я хотел сказать: «Как наш грузчик», - но снова Господь удержал. А вообще на Афоне люди долго живут, Плутарх называл живущих здесь долговечными. Живость моего собеседника опережала рассуждения.
- Я - травник, - объявил он.
Слава Богу, не экстрасенс, подумал я.
Дальше последовал краткий экскурс в науку и
местные её особенности, из которого я всё равно ничего не запомнил, а завершился коротким распоряжением:
- Записывай.
Как на грех, блокнот и карандаш оказались с собой. Вот тебе и первая запись на Афоне.
Цитировать не буду. Сам не пробовал, а вдруг кому-нибудь в голову придёт проверить... Отвечай потом. Нет уж, лучше езжайте на Афон к травнику Николаю. Может, кому и для этого Афон нужен. Могу сообщить только, что список для сбора был велик и напоминал советы старых колдуний. Нет, всяких дохлых лягушек и сушёных тараканов там не присутствовало, но неизвестных и странных названий хватало. Заканчивалось так:
- Выпил - и сразу на берёзку, на берёзку. Вот увидишь, всё восстановится.
Я кивал, изображая послушного студента, и чувствовал, как за правым плечом давится от смеха Алексей Иванович.
Травник, видимо, это тоже почувствовал и строго обратился к Алексею Ивановичу:
- А у вас что?
- Я здоров, - быстро ответил тот.
- Не скажите... - с язвительностью опытного хирурга, которому только что сказали, что вырезать у вас нечего, заметил травник, и шагнул к Алексею Ивановичу.
И тут случилось очередное своевременное чудо: с лестницы, у которой мы стояли, спускались монах, обещавший экскурсию, пара комсомольцев и молодой рыжий батюшка. Монах досадовал и выговаривал молодому батюшке: